Кэт Уинтерс – История ворона (страница 50)

– Да после того, что ты сделал, ты годами на меня работать должен, Эдгар! – заявляет он. – Годами!

Немного отдохнуть у меня получается лишь в гостиной пансиона мисс Маккензи, в обществе моей сестры и ее одноклассниц. Роуз с удовольствием играет мне на фортепиано и даже рассказывает, что «посвятила всю себя музыкальной музе», а потом кивает на ярко-желтую певчую птичку с черными полосами на головке, примостившуюся на подоконнике. Больше всего на свете Роуз любит играть не озорные и веселые песенки, а печальные, преисполненные грусти мелодии, которые трогают за душу – и, надо сказать, получается у нее великолепно. Тоска заполняет мне грудь, будто вязкая смола, не давая дышать.

У своих ричмондских друзей я тоже не нахожу понимания и радости – узнав о моей университетской беспечности, они начали меня сторониться.

– Его нет дома, – словно сговорившись, отвечают служанки и матери всех моих приятелей, к кому бы я ни заглянул. – Извините, мистер По.

Когда я не пишу, время тянется мучительно и медленно, будто похоронная процессия, и это поистине сводит с ума!

В бухгалтерии мысли мои бесцельно блуждают, и сосредоточиться на работе отчаянно не получается. Вдруг кто-то дергает меня за штанину, и я с удивлением вижу под столом Линор. Сильные крылья обвились вокруг ее черного платья, а длинная юбка теперь вся украшена перьями. Мне вдруг вспоминаются вóроны, живущие в Лондонском Тауэре.

– В виденьях темноты ночной, – начинает она. – Мне снились радости, что были…

– Какой ужас! – испуганно восклицаю я, с громким скрипом отодвигая стул от стола. – Боже мой! Отец убьет тебя, если увидит! Что ты здесь делаешь?

– Эдди, я ведь уже говорила. Пришла пора выбирать: или он, или я. Эти вечные прятки меня душат, убивают. По сравнению с ними риск смерти не так уж и страшен.

А ведь отец совсем близко, буквально за порогом, обсуждает условия поставки с каким-то партнером.

– В виденьях темноты ночной, – пропевает моя муза с сильным шотландским выговором. – Мне снились радости, что были…

– Мне снились радости, что были! – писклявым тенором вторит ей поставщик.

Стараясь не обращать внимания на новое стихотворение, которое силится просочиться в серый мир отцовской конторы, я сосредотачиваю внимание на письме редактору газеты, которую продает Джон Аллан. Краем глаза я вижу отца, вижу, как он заглядывает в бухгалтерию, подозрительно прищурившись.

В голове внезапно складывается новое четверостишье:

В виденьях темноты ночной Мне снились радости, что были; Но грезы жизни, сон денной, Мне сжали сердце – и разбили[25].

Отец отворачивается. Быстро выхватив и перевернув письмо недельной давности, я записываю пришедшие на ум строки. Линор выбирается из-под стола, залезает на подоконник и спрыгивает на улицу, но я всё продолжаю писать и грезить, сбежав в волшебное воображаемое царство, где рифмы и размер куда ценнее золота, где всем правят искусство и литература!

Отец вновь возвращается в комнату в поисках счетной книги.

– Надеюсь, ты трудишься с усердием и вниманием, а?

– Да, – отзываюсь я, ибо поэзия и есть мой труд, и уж где-где, а здесь я и впрямь внимателен и усерден.

Недели идут. Я становлюсь чуточку старше – мне исполняется восемнадцать, но день рождения проносится мимо в череде других безликих дней.

Каждый божий день я возвращаю долги и упорно делаю вид, что не замечаю сатирических стихов, то и дело возникающих на столбах фонарей, освещающих запруженные навозом улицы Ричмонда. Я упорно делаю вид, что не замечаю, как мои бывшие приятели отворачиваются от меня на воскресных службах в церкви. Я стараюсь отогнать от себя мучительное предчувствие, что бухгалтерии фирмы «Эллис и Аллан» суждено стать тем местом, где я проведу всю свою жизнь, пока наконец не умру, пока меня не бросят в дешевый гроб и не зароют в землю, где я уже не буду корпеть над ненавистными счетными книгами.

Но ночью – ах, ночь, милостивая моя спасительница! – я часто сбегаю через заднюю дверь моей спальни в согретый солнцем древний Самарканд, где когда-то правил Тамерлан.

Вот Самарканд. Он, как светило, Среди созвездья городов. Она в душе моей царила. Он – царь земли, царь судеб, снов И славы, возвещенной миру. Так царствен он и одинок.

Когда я не пишу, время тянется мерзко, мрачно, мучительно и медленно, будто похоронная процессия.

И потому я стараюсь писать как можно чаще.

Глава 47

Линор

Безмятежной и тихой мартовской ночью я расправляю крылья на чердаке каретника и погружаюсь в размышления о том, что же мне еще сделать, чтобы наконец полететь.

– Ну что мне сделать?! – спрашиваю я Мореллу. – Разве что убить Джона Аллана… Стоит мне только шагнуть навстречу царству радости и славы, ощутить божественный вкус его амброзии… – я приникаю к круглому чердачному окну и смотрю на огоньки свечей, поблескивающие в больших окнах «Молдавии», – как непременно появляется Джон Аллан, словно палач в черном капюшоне, и быстрым ударом топора в момент убивает всё то, что я так долго строила!

– Уговори юного мистера По сбежать из этого дома. Навечно, – советует Морелла, начищая перьями свое костяное ожерелье. – Только так можно положить конец этому противостоянию отца и сына – и отца и музы.

Я ложусь на спину и вытягиваюсь, разглядывая потолок.

– Хочу призвать сегодня дух Джейн Стэнард.

Морелла поднимает на меня удивленный взгляд:

– Зачем?

– Мой поэт так истосковался по любви, что его тоска просачивается ко мне в кровь всякий раз, когда я начинаю играть с его воображением. К тому же я страшно скучаю по моей туманной Джейн с Албемарлского кладбища. Мои губы жаждут поцелуев.

– Ну так поцелуй своего поэта.

– Э нет, моих поцелуев он пока не заслужил.

– Я говорю не о романтических лобызаниях, Линор.

Я задумчиво барабаню пальцами по столу.

Морелла защелкивает замочек своего украшения.

– Уговори его бежать сегодня же. Убеди его, что кроме тебя ему никто не нужен. Муза – единственная, кто никогда не покинет творца – до самой его смерти. Родня умирает, друзья отрекаются, тела истлевают, вал восторженных почитателей прекращается, а муза, главная любовь в жизни творца, остается навечно.

– Как же хочется, чтобы меня поцеловала женщина! Смертные дамы пахнут куда приятнее мужчин.

– Вечно ты меня не слушаешь, когда я говорю о по-настоящему важных вещах! – недовольно вскрикивает Морелла и пинает меня по ноге.

– Да ты постоянно о них говоришь, что уж там. – Я сажусь и беру шелковую шляпу Эдгара, которую так ему и не вернула. – Я – создание страстное, дорогая моя Морелла, и питаю слабость к возлюбленным моего поэта. Они, будто целебный бальзам, врачуют мои душевные раны!

Желтые глаза Мореллы внимательно смотрят на меня из-под белых ресниц.

– Только не забывай, что эти самые духи видят в тебе наполовину девушку, наполовину – ворона, Линор.

С улыбкой надеваю Эдгарову шляпу.

– Зато я могу очаровать их не хуже хорошенького поэта-южанина и видного джентльмена, и это главное!

– Не советую ухлестывать за его возлюбленными, рискуя жизнью. Тебя могут убить.

– Ты мне это уже год твердишь, – напоминаю я, встаю и отряхиваю платье от пепла. – Но я, Линор Странная, Линор Сильная, по-прежнему жива. Все говорят о моей глупости и никчемности… Но как же они ошибаются.

Призрак прекрасной дамы лежит на высокий серой стене, увенчанной каменной вазой у одной из могил кладбища, что разбито на Шокко-Хилл. Красавица будто сошла с небес – ее платье излучает серебристый свет, как и блестящие локоны. Она глядит на меня с величавостью Венеры, а в ночном воздухе разлит дурманящий аромат жасмина.

Передо мной – воплощение того светила, о котором писал мой Эдди, когда был совсем еще юн, в своем стихотворении «Вечерняя звезда»:

…и обернулся я К Звезде Вечерней… О, как размерней Ласкает красота твоя![26]

– Миссис Стэнард, – робко зову я и подхожу к ней на подкашивающихся ногах. – Вы… вы помните меня?

Она щурится, будто бы силясь меня разглядеть.