Кэт Уинтерс – История ворона (страница 47)
Я упрямо стягиваю фрак.
– Это ты у нас прошлой зимой три недели провалялся в кровати после заплыва по реке Джеймс. Ты фрак и надевай. Не хватало еще умереть от пневмонии.
Он набрасывает половину фрака мне на левое плечо, а другую половину – себе на правое.
Этот компромисс меня устраивает, и я льну к Эдди, чтобы согреться – от холода меня всю трясет.
– Во сколько отец ложится спать? – спрашиваю я.
– Примерно в половине одиннадцатого, – во всяком случае, так было до моего отъезда в университет.
Я киваю.
– Ступай домой, погрейся у камина. Этот вечер был полон потрясений, так что лучше тебе немного отдохнуть. А в полночь открой дверь в галерею…
– Но зачем?
– А затем, дорогой мой Эдгар, что если сегодня ночью у меня не вырастут наконец большие и сильные крылья, то рано поутру я проникну в комнату к Джону Аллану и задушу его подушкой.
Я чувствую, как напрягся мой поэт.
– Нужно разумно воспользоваться моментом, пока ты тонешь в пучине боли из-за Эльмиры, – добавляю я, расправив плечи.
– То есть? – прочистив горло, уточняет Эдгар.
Я поворачиваюсь к поэту и заглядываю ему в глаза. Он так близко, что я чувствую на щеке его судорожное дыхание.
– Есть предположения? – спрашиваю я.
Эдгар вздрагивает.
– Мы превратим эту боль в стихи?
– Именно, – с улыбкой киваю я. – И какие прекрасные это будут стихи, дорогой мой Эдди!
Глава 44
Эдгар
По пути домой моя муза прижимается ко мне, а я обнимаю ее за плечи, чтобы защитить от любой напасти. Из упрямства она отказалась надеть мой фрак, так что в итоге он греет меня одного, но зато Линор согласилась прикрыть моей шляпой свой череп, что лыс и черен.
Впереди слышится звонкий стук копыт и дребезжание экипажа, несущегося по дороге. Я хватаю Линор за руку, и мы с ней ныряем за угол, прижимаемся к кирпичной стене какого-то дома и задерживаем дыхание. После ледяной речной воды нас по-прежнему колотит, и я с трудом сдерживаю кашель.
Когда экипаж проносится мимо и опасность разоблачения минует нас, мы обходим дом и идем по Пятой улице к северу – так мы не увидим силуэты танцующих в окнах верхних этажей шикарного дома Ройстеров. Игривая музыка разносится по всему кварталу, оставляя во рту гнилостный привкус.
Я крепче сжимаю ладонь Линор.
– Я отведу тебя в спальню Джудит.
– Не надо!
– Но почему?
– Не хочу подвергать ее опасности, – отвечает она. – Если Джон Аллан найдет меня у нее в комнате…
– Больше мне тебя спрятать негде!
Кто-то с верхних этажей выплескивает на улицу целый таз оставшейся после купания воды, и мы так и подскакиваем от неожиданности.
Я опускаю глаза и тороплюсь скрыться, по-прежнему крепко сжимая руку Линор.
– А ну стой! – кричит откуда-то сверху грубый мужской голос. – Я заметил, как у тебя недобро глазенки поблескивают! А ну говори, как тебя зовут!
Мы с Линор расцепляем руки и бросаемся наутек.
– Я спрячусь в каретнике, – говорит мне Линор.
– Там нет очага, ты замерзнешь!
– Не беда. Зато в полночь я разожгу настоящий пожар вдохновения! Тогда-то мы и узнаем, смогу ли я вознестись в заоблачные, божественные миры!
Где-то впереди лает дворовая собака.
Линор кидается прочь от меня в сторону каретника «Молдавии».
Слава богу, моего возвращения никто не замечает. Стараясь двигаться бесшумно, я поднимаюсь по лестнице в сухих башмаках и промокших до нитки носках и уже у себя в комнате переодеваюсь в чистую одежду – надевать ночную рубашку и ложиться спать я еще не готов. Я лежу на кровати в слабом мерцании ламп. Запах китовьего жира по-прежнему бьет в нос, за время учебы в университете я больше привык, судя по всему, к аромату сальных свеч. Мокрая одежда висит на спинке стула. От нее пахнет водой и домом Эльмиры – такое чувство, будто речные волны не смогли смыть мое страшное унижение с красивой новой ткани.
Уже давно пробило одиннадцать. Лампы по-прежнему горят. Я лежу на подушке, закутавшись в одеяло в надежде, что оно меня согреет, и массирую лоб, разглядывая полку с книгами, которые когда-то служили мне убежищем от тоски.
Мне живо представляется Эльмира в синем атласном платье, украшенном лентами, стоящая у алтаря на свадебной церемонии. Александр Шелтон склоняется к ней, чтобы запечатлеть на ее губах поцелуй, но тут Эльмира замечает, что я внимательно наблюдаю за ней из дальнего угла церкви.
Щеки ее заливает румянец. Алый, густой румянец!
Увидев его, я понимаю, что она помнит всё, что между нами было.
И будет до конца своих дней жалеть о своем решении.
Этот самый румянец…
Звон часов, пробивших полночь, вырывает меня из задумчивости.
Я со стоном выбираюсь из постели, искренне сомневаясь, что вдохновение поможет мне исцелиться. Пошатываясь (хотя я совершенно трезв), я направляюсь к двери, которая ведет из спальни на верхний этаж галереи.
Тяжело вздохнув, я раздвигаю шторы.
В глаза мне бьет яркий свет.
Я невольно жмурюсь.
Мир за окном ярок и светел, словно сейчас июньский полдень, а не декабрьская полночь. Я распахиваю окно, выбираюсь в галерею и прижимаюсь к деревянной колонне, стараясь не упасть. Внизу виднеются вовсе не наши пышные сады, а внутреннее убранство храма, по скамьям которого рассаживаются знатные жители Ричмонда.
Напротив кафедры священника, спиной ко мне стоят жених с невестой. Они крепко держатся за руки, а перед ними застыл преподобный Райс из местной пресвитерианской церкви. Его неблагозвучный голос, то и дело прерываемый пыхтением, разносится по церкви.
«…
Чем дольше я смотрю на брачующихся, тем отчетливее меняется цвет наряда невесты: из синего он становится ярко-розовым.
«
С левой стороны от прохода, среди многочисленных гостей, сидит женщина в черной шляпке и с весьма серьезным видом отстукивает ладонью по колену ямбический восьмистопный ритм.
хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП
Остальные гости охотно присоединяются к этому странному действу и начинают так же ритмично хлопать себя по коленям, будто призывая поэта сочинить новое стихотворение под этот ритм – или певца спеть песню. Когда я пишу стихи, у меня в голове часто звучит похожий ритмичный звук, но ему не сравниться по силе с этими гулкими хлопками.
В начале следующего такта дама в шляпке поворачивается ко мне и говорит под слаженные звонкие хлопки: