Кэт Уинтерс – История ворона (страница 24)

– Ну же! Ну же! – подначивает меня Майлз, подняв в воздух бокал, который ему как раз подал Том. – Восхити нас бесподобной сатирой на негодяев, о которой мне в Ричмонде все уши прожужжали!

Зардевшись, я широко улыбаюсь.

– Так ты уже наслышан о моих сатирах?

– Наш юный Эдгар По известен тем, что страшно покарал одного мерзавца, когда тот его оскорбил! – сообщает Майлз остальным.

– Ты вызвал его на дуэль? – с жаром уточняет Уилл, отпив бренди.

– Нет, это была не вполне дуэль, – отвечаю я, а потом поднимаюсь на кровать, раскинув руки в стороны, чтобы не потерять равновесия. – Я поднял его на смех, написав анонимное стихотворение – острый, как рапира, памфлет под названием «Дон Помпиозо» – и расклеив его по всему городу.

Парни прыскают со смеха. Том отодвигает кресло от стола и садится в него, а потом тоже отпивает бренди. Несколько капель проливаются ему на брюки, и в воздухе повисает запах спиртного.

– Ну что, все устроились? Можно начинать? – спрашиваю я.

– Ага! – восклицает Уилл после очередного глотка.

Я прочищаю горло и театральным движением вскидываю руку с угольком, представляя себя на сцене, залитой светом латунных канделябров.

Вот что меня волнует, друзья, с младых ногтей: Как вышло, что наречья британские милей Всего нашему уху? Зачем профессоров К себе везем заморских, и каждый ведь готов Рукоплескать им громко за каждый хрип и чих! Понять бы, что такого нашли мы дружно в них?!

Мои товарищи шумно аплодируют мне и свистят, поставив бокалы себе на колени, а пламя свечи, стоящей на моем столе, взметается дюймов на пять! Все свечи и лампы в моей комнате разгораются ярче, освещая холст белой стены.

Я рисую на стене круглую голову профессора Блеттермана.

– Давай еще! – требует Майлз.

– Еще! Еще! – вторит ему Том.

С улыбкой я вырисовываю печальные глаза, вздернутый нос, растрепанные волосы, на ходу сочиняя новые стихотворные строки:

Латыни расточают нектар и фимиам! Не важно, чему учат! Шли всех их, братец, к нам! Такой закон бытует в стране нашей родной. Что будет с вами, детки! Ай-яй да ой-ой-ой! Пускай мы отделились от Англии в войне, Британские метóды нам дороги вдвойне. Я слышал, южный говор – для классики злой враг. Но черта с два, ребята! Совсем это не так. Откуда ж в нас эта любовь К британскому наречью? Хочу спросить я вновь и вновь!

Тут я делаю паузу, чтобы нарисовать три волоска, торчащих из бородавки на подбородке у Блеттермана. А потом поворачиваюсь к своим слушателям, вскидываю руки и заканчиваю свой экспромт:

Что за противоречье?!

– Вот это да! – одобрительно кричит Майлз и начинает звонко бить в ладоши. Остальные следуют его примеру, то и дело рыгая от выпитого бренди.

Я кланяюсь им, по-прежнему стоя прямо на кровати и прижав ладонь к животу, но мое внимание быстро отвлекает тревожный свист, разнесшийся по комнате. Так свистит иногда резко разгорающееся пламя.

Я поднимаю голову. Мысли в голове путаются. Я пытаюсь посчитать своих гостей, но почему-то раз за разом ошибаюсь. На мгновение мне даже кажется, что я успел выпить немного бренди, сам того не заметив. Выпрямившись, я еще раз пересчитываю присутствующих.

В кресле по-прежнему сидит Том, но на полу теперь не две фигуры, как раньше, а целых три!

Я испуганно соскакиваю с кровати.

– Кто это сидит рядом с Уиллом?!

Приятели перестают хлопать и косятся туда, куда я указал. Они уже выпили по бокалу, так что никто даже не пытается дать логичное объяснение внезапному появлению четвертого гостя, одетого в университетскую форму и опустившего голову так, что из-под полей серой шелковой шляпы, украшенной перьями пересмешника, даже не видно глаз.

– Как ты сюда вошел?! – спрашиваю я.

– Ты сам меня пригласил, – напоминает незнакомец. Его голос до странного похож на мой собственный.

– Как тебя зовут?

– Гэрланд О’Пала.

Это имя вызывает у меня трепет – сам не знаю почему.

– Мы с тобой в Ричмонде познакомились?

– Вопрос в другом, – говорит незнакомец. – Не через меня ли с тобой познакомился Ричмонд?

Он поднимает голову, и я замечаю, что его зрачки полыхают! Язычки пламени тянутся от них прямо к радужке необычайного, янтарного цвета.

Ноги у меня подкашиваются. С трудом подхожу к столу и тяжело падаю на деревянную столешницу, чудом не сбив давно ждущий меня бокал с бренди.

– По, ты как, ничего? – спрашивает Том, поднимаясь на ноги. – По-моему, ты уже порядком поднабрался! Ты точно не пил до нашего прихода?

Бросаю быстрый взгляд на Гэрланда. Он гладко выбрит и удивительно похож на меня: у него такой же длинный нос довольно правильной формы, узкий подбородок, невыразительный рот. Глаза у него большие, как и у меня, и обрамлены черными, как ночь, ресницами, но их янтарный цвет кажется каким-то неземным, нечеловеческим. Мне прекрасно известно, что за огонь мерцает в его взгляде, но довольно с меня уже муз, охочих до моего внимания, право слово.

Я хватаю бокал со стола и осушаю его одним большим глотком. Бренди обжигает ноздри.

– Браво! – восхищенно кричит Уилл, и ребята награждают меня новым всплеском аплодисментов. Кажется, Гэрланд О’Пала никого из них особенно не волнует.

Со стуком ставлю бокал на стол и упираюсь ладонями в деревянную столешницу. Меня накрывает волна мощного головокружения, и я невольно покачиваюсь из стороны в сторону. Во рту стоит привкус персиков и нестерпимый жар.

Гэрланд рыгает, и это меня страшно злит. Я только что и сам с трудом подавил позыв рыгнуть, плотно сжав губы и задержав дыхание, а ему, видите ли, хватает наглости довершить это дело за меня!

– Эдгар? – с нервным смешком зовет Майлз. – Ты не заболел?

Ветер с силой стучится в окно, свистит в щели под дверью. Атмосфера в комнате ощутимо меняется. Горечь и страх покидают меня, уступая место страсти. Я поднимаю взгляд на стену над головой Майлза и отмечаю ее девственную белизну, дарующую творцу столько возможностей! Мне чудится, что из мрака в углу комнаты на меня смотрит Джейн Стэнард – я узнаю ее тяжелые веки и бледные ресницы. Крепко зажав уголек в руке, я кидаюсь к стене по деревянным половицам. Воздух в комнате кажется таким густым и напряженным, что двигаться трудно. Мои гости торопливо сторонятся, пропуская меня.

Решительным движением я рисую на стене глаза моей Елены, а потом добавляю тонкие брови, аккуратные губы, царственный нос, изгибы щек и подбородка. Глаза получаются несколько непропорциональными – слишком большими для этого маленького лица. В них читаются бесконечные страдания, страшная боль. Такой миссис Стэнард я сам никогда не видел, но именно так ее себе и представлял по рассказам ее сына, Роба, с которым мы приятельствовали.

«Мне кажется, матушка сходит с ума, – поведал он мне как-то осенью по пути в школу мистера Кларка. Мне тогда было четырнадцать. – Она тронулась умом, точно тебе говорю. Ей очень плохо».

Я запечатлеваю для вечности ее нежные локоны, ниспадающие на лоб, словно цветки гиацинта, но вскоре рука перестает слушаться и начинает вырисовывать совершенно другие волосы – всклокоченные, спутанные. Я рисую Елену обезумевшей, измученной, вовсе не похожей на ту элегантную даму, которая когда-то пригласила меня к себе в сад и стала расспрашивать о поэзии.

– Когда-то я любил женщину, но она, увы, умерла и ее зарыли в землю, – начинаю я таинственным, хрипловатым шепотом. – Жизнь моей возлюбленной была коротка, но по-весеннему светла и радостна. Однажды она пригласила меня в свой сад, и мы с ней сидели вдвоем у дивных, прекрасных лилий.

Тем временем мой уголек уже успел превратить Елену, моего милого ангела, в кладбищенского призрака, восставшего из могилы, и это удивительное превращение напоминает мне о том, что красота тленна, а смерти подвластно всё – и так было и будет всегда. Мне невыносимо видеть ее такой, и потому я добавляю густоты ее бровям, пухлости – губам, а к тонкой шее пририсовываю пышный воротник. Теперь это уже и не миссис Стэнард – не моя Елена! – а кто-то зловещий, чувственный, призрачный…

– А после своей смерти, – продолжаю я, затемняя портрету губы точными движениями уголька, – она пригласила меня на церковное кладбище, посидеть вместе с ней у могилы, заросшей столь же прекрасными лилиями. А потом утащила с собой в мерзлую, страшную кладбищенскую бездну, погасила во мне последние искры жизни, упокоила меня навек под этими дивными лилиями…

Я довершаю рисунок и отстраняюсь от него, чтобы лучше рассмотреть. Пальцы мои перепачканы углем, но на душе становится легче.