Кэт Уинтерс – История ворона (страница 26)

Я по-прежнему стою в снегу на четвереньках. Желудок сжимается в мучительных судорогах, и как я ни пытаюсь сдержать рвотный позыв, меня вновь выворачивает. В нос ударяет мерзкий сладковатый запах персикового бренди, воскресший в воздухе. Изнуренно застыв над собственной рвотой, я со стоном возношу клятву к Господу:

– Не возьму в рот ни капли больше никогда!

Гэрланд в ответ только насмешливо фыркает.

– Джентльмены с юга пьют как дышат, так что тебе, По, придется им соответствовать. Научись-ка пить, вот тебе мой совет.

Я сажусь на корточки, развернувшись к нему.

– Кто ты, дьявол бы тебя побрал, такой? И с какой стати указываешь мне, что делать?

Гэрланд, который до этого тоже сидел на корточках, поднимается на ноги и стряхивает со своих брюк тонкий слой пепла.

– Мой друг, я – твой билет в мир наслаждений и богатства! Бери меня с собой, куда бы ни шел, и всегда будешь королем остроумия! В любой компании! Разве не этого ты хотел: возвышаться над самодовольной чернью, заставить весь мир боготворить твой поэтический гений?!

Стараясь не обращать внимания на мучительное головокружение, я поднимаюсь с земли и нетвердой походкой направляюсь к Гэрланду.

– Довольно мне и одной музы, что вечно путается у меня под ногами и мозолит всем глаза. С меня хватит, право слово, к тому же ты тот еще мерзавец, если уж начистоту.

Гэрланд широко ухмыляется:

– Так я ведь совсем другое дело, По. Я буду вести себя тихо и послушно. Я не стану заявляться к тебе без приглашения. Я охотно прогуляюсь по улочкам Шарлоттсвилля, понаблюдаю за тем, какой цирк творится в местных судах, засяду за книги у тебя в комнате, стану посещать лекции вместо тебя самого – что тебе только будет угодно. Я оставлю тебя в покое, на сколько пожелаешь, чтобы тебе проще было привыкнуть к здешней жизни, но с одним условием. – Он выразительно поднимает палец в воздух и вскидывает подбородок. – Если ты и впредь будешь приглашать меня на вечера, которые устраиваешь у себя в спальне. Ничто не укрепляет меня лучше, чем гром аплодисментов от людей, которые искренне тебя обожают!

Сжав пересохшие губы, я сосредоточенно обдумываю это предложение. Пожалуй, оно и впрямь заманчивее в сравнении с тем, что сулила мне Линор.

И всё же есть в этом Мефистофеле в обличье пересмешника что-то такое, что тревожит меня до глубины души.

– Так юн, но здрав умом едва ли, – вдруг говорит он и косится на меня с многозначительной ухмылкой, – Я стал любовником печали…

– К чему ты это, а? – вздрогнув, спрашиваю я.

– Да вот, думаю, а не влюблен ли ты часом в эту призрачную девицу, которая изводит твою душу фантазиями о смерти. Откуда в тебе тяга к столь мрачным материям?

– Вовсе я в нее не влюблен!

– Водиться с ней крайне рискованно, особенно когда нет никаких гарантий, что отец вышлет тебе деньги.

Кровь стынет у меня в жилах.

– От-т-т-куда ты знаешь про мое письмо к отцу?

Гэрланд снимает с головы шляпу, обнажив короткие седые волосы, зачесанные назад. Его седина жутко контрастирует с юным лицом.

– Твой отец, Джон Аллан, «Король Иоанн Молдавский», играет тобой словно марионеткой, привязанной за шелковые ниточки. Но кто же первым обрежет их? – спрашивает он, склонив голову набок. – Ты или монаршая особа?

– Пожалуйста, надень шляпу, – прошу я, невольно отпрянув от своего собеседника. – А то еще начнутся расспросы, кто ты такой. Тут кругом уважаемые люди, и никого из них не преследуют взбалмошные музы!

– Это потому, что никто здесь не жаждет славы и внимания столь же сильно, как юный гений Эдгар Аллан По, воспеваемый многими, но никем не любимый и не понятый.

– Откуда ты узнал про мое письмо к отцу? – стиснув зубы, вновь спрашиваю я.

Гэрланд слегка наклоняется вперед и останавливает на мне свой пламенеющий взгляд. Он жжет мои глаза сильнее солнца.

– Так ведь именно я помог тебе его написать, друг мой. Я прячусь в огоньках твоих свечей и вдохновляю тебя с того самого дня, как ты осознал, какое презрение питают верхи общества к таким, как ты.

– Я тебя не просил этого делать.

– О, ошибаешься! Именно ты дал мне сил на рост и развитие, когда написал свои первые сатиры на этих мерзавцев из Ричмонда и когда трудился над своими стихами днем и ночью, лишь бы только доказать, что ты не только ничем не хуже светских львов и львиц, но и лучше их!

Я невольно качаю головой.

– И нечего тут головой качать, По. Ты прирожденный сатирик и литературный критик. Тебе предназначено не кропать любовные стишки да дурацкие страшилки. Так что очень советую как можно скорее избавиться от этой твоей затасканной, уродливой музы. Уничтожь ее!

Это предложение повергает меня в глубокую задумчивость. Я обвожу взглядом Лужайку в поисках следов девушки в черном платье.

– Последний раз я видел ее, когда она заворачивала за угол вон той колоннады, – кивнув куда-то на юг, сообщает Гэрланд. Он вдруг хватает меня за руку. Ладонь у него горячая, словно его лихорадит. – Вчера твои приятели тебя боготворили, – продолжает он и заглядывает мне в глаза. Вид его радужек, по-прежнему будто охваченных пламенем, несказанно меня тревожит. – Боготворили. Пока ты не подпал под ее влияние и не разочаровал их жалостливыми россказнями и рисунками.

Я отталкиваю его руку и отскакиваю, чтобы он уже не мог до меня дотянуться.

– Не хочу я славы острослова, – говорю я, с чувством ударив себя кулаком в грудь. – Легендарных творцов вроде Байрона любят совсем не за это.

Не дожидаясь новых рассуждений Гэрланда, я отворачиваюсь и торопливо направляюсь к южному углу колоннады, с тревогой гадая, куда же пропала после вчерашней попойки Линор. Ведь на этот раз никто, кроме меня, ей не поможет.

А вслед мне раздается раскатистый крик Гэрланда О’Палы:

– Никакой ты не Байрон, Эдгар По! И не быть тебе им вовек! Так иди же другим путем!

За извилистой кирпичной стеной низкий женский голос красиво выводит последние строки моего любимого ирландского стихотворения – «Подойди, отдохни здесь со мною» Томаса Мура.

Ты меня называла Защитой в дни, когда улыбались огни, И твоею я буду Защитой в эти новые, черные дни. Перед огненной пыткой не дрогну, за тобой не колеблясь пойду И спасу тебя, грудью закрою или рыцарем честно паду![14]

Каким-то чудом мне удается собрать волю в кулак и, стараясь не обращать внимания на неприятные последствия недавних моих рвотных мучений, взгромоздиться на кирпичную стену.

Линор лежит на спине, в снегу, ноги у нее запутались в высохших ежевичных ветвях. Над висками не хватает нескольких прядей волос, и на их месте темнеет пушок, напоминающий оперение, какое бывает у маленьких гусят. Она смотрит в небо зачарованным и мутным взглядом.

Мне вновь вспоминается предостережение Джудит:

«…Когда вы пьете спиртное, вы тем самым заглушаете свою музу, перестаете ее слышать! Достичь такого эффекта вашему отцу не под силу, как бы он ни пытался. Вы – куда бóльшая угроза для собственного творчества, чем он».

Я перекидываю ноги через ограду и спрыгиваю в снег, тревожно оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что профессор, надзирающий за этой частью сада, не приник к своему окну, чтобы осмотреть вверенные ему владения.

Линор приподнимает голову дюйма на два от земли и начинает петь первые строки стихотворения Томаса Мура:

Подойди, отдохни здесь со мною, мой израненный, бедный олень. Пусть твои от тебя отшатнулись, здесь найдешь ты желанную сень. Здесь всегда ты увидишь улыбку, над которой не властна гроза, И к тебе обращенные с лаской неизменно родные глаза!

А потом она вновь откидывается на снег и тяжело вздыхает.

– Ты снова напился, Эдди. Снова меня опьянил. Снова меня прогнал. И, самое главное, призвал себе еще одного помощника из мира муз, чтобы он мучил меня, – и какого жестокого помощника!

Я склоняюсь к ее ногам и помогаю ей выпутаться из ветвей ежевики, попутно засадив себе в пальцы несколько глубоких заноз. Кончики пальцев тут же начинает саднить, на них выступают кровавые капли, но чувство вины перед Линор во мне так сильно, что я почти не замечаю этой боли.

На ней пара чулок того же бордового цвета, что и стены «Молдавии». Сердце мне пронзает тоска по матушке.

– Я не стану менять обличья, – заявляет Линор, всё еще лежа на спине и раскинув руки в стороны. – Я проделала вслед за тобой такой большой путь, я проплыла две реки, а всё ради того, чтобы создать вместе непревзойденные лирические шедевры, ведь ты мой творец, а я – твоя муза! Но у меня совершенно нет сил бороться со стыдом, который ты при виде меня испытываешь. Это твое унижение лишает меня всякой энергии.

– Вовсе я тебя не стыжусь, – отзываюсь я, вынимая последнюю колючку из ее ноги.

– Врешь. И сам прекрасно это понимаешь. – Она с негодованием сжимает ладони в кулаки. – Я разговаривала с призраком твоей матери накануне твоего отъезда из Ричмонда, как раз перед тем, как твой отец и ночной сторож попытались утопить меня в реке.

Холодок пробегает по моим рукам.

– С маминым призраком? Тебя пытались утопить?

Линор садится и стряхивает снежинки с волос.

– «Если ты и впрямь такая, какой должна быть его муза, тогда в самом деле не стоит меняться в угоду чужим мнениям»! Вот как сказала твоя матушка!