Кэт Уинтерс – История ворона (страница 23)

– Чую, ты привнесешь в нашу жизнь много интересного, – со смехом замечает Майлз.

– Спасибо на добром слове.

– Ну ладно, По, еще увидимся, – прощается он и машет мне рукой.

– До встречи, Майлз.

Я закрываю дверь, всецело ощущая себя самым настоящим Сатириком.

А Майлз Джордж отдаляется от моей комнатки, не зная ровным счетом ничего об Эдди-Романтике… Или об Эдгаре – Мастере Жутких Историй, который встревоженно всматривается в тени своей новой комнаты, боясь разглядеть в них Линор почти так же сильно, как и того, что его исключат по причине бессовестной скупости Джока Аллана.

Глава 18

Линор

Мой поэт – прекрасный пловец, поэтому и мне в конце концов удается выпутаться из сетей речных водорослей и вынырнуть на поверхность. А потом я торопливо бросаюсь вплавь мимо кораблей и пароходов, которые стоят у причала и покачиваются с негромким жалобным стоном, будто старики, больные артритом. Я оплываю лесистые островки со скользкими гранитными берегами, возвышающиеся над водой и залитые светом луны, которая, как кажется, недобро ухмыляется, глядя на реку с небес.

Во мне полно воды, которой я успела наглотаться, пока ныряла, впрочем, воспоминаний Эдгара По внутри не меньше. Пловца послабее такой груз мигом утянул бы на дно, да и вода в реке Джеймс ледяная – не всякий выдержит, но ко мне это всё не имеет никакого отношения. Несмотря на нелегкую ношу, я резво разгребаю руками воду, в ночи кажущуюся совсем черной, а ногами работаю, как настоящий чемпион – совершенно бесшумно, так, что на воде не возникает ни всплеска. Чем дальше к северу я уплываю от Ричмонда, тем чище и прозрачнее речные воды. Кажется, что позади остались не только городские нечистоты, но и вся мерзость и жуть моего прошлого.

Днями и ночами я неустанно плыву вверх по течению, к устью реки Риванна. Надо мной парит мой верный проводник – сова. Днем ее широкие крылья золотят лучи солнца, а по ночам луна раскрашивает их серебром. Когда я наконец покидаю воды реки Джеймс и устремляюсь к северо-западу, на Шарлоттсвилль, Морелла поворачивает домой. Мерный плеск речных волн о берег и звуки скрипки, которые иногда удается уловить в зимнем воздухе, слегка утоляют мой голод по искусству. Зачастую голод застилает мне глаза, и я невольно попадаю в рыбацкие сети или сталкиваюсь с крупными – и острыми, как лезвия! – кусками льда.

Иногда я выбираюсь на берег, чтобы немного отдохнуть, и лежу на куче палой листвы, прислушиваясь к биению сердца, зовущему меня издалека, будто звонкий колокол.

Громко колокол звонит, как звонит! Он свободу мне в угоду шумно, радостно сулит!

Нет, клянусь, не утону! Нет, я не пойду ко дну! Пусть дышу я еле-еле, но до цели я дойду, Джоку злому на беду!

«Нет, Джон Аллан, тебе меня не погубить, даже не надейся!» – твержу я про себя и с этими мыслями продолжаю плыть на далекий, гулкий, манящий, мучительный, трепетный стук сердца моего поэта – на этот глуховатый, мелодичный, колокольный звон, что смело звучит в тишине, в тоске по новым историям.

Глава 19

Эдгар

В семь часов на факультете современных языков у меня начинается занятие по итальянскому – его и в самом деле ведет европейский профессор – крепко сбитый немец по фамилии Блеттерман с ярко-рыжими волосами, слегка влажными от пота.

Лекция начинается так бесчеловечно рано, что еще даже не рассвело. Огонь в камине лениво потрескивает и подрагивает – кажется, он тоже устало зевает, как и мы. Комнату освещают свечи и настенные светильники, наполняя воздух едва уловимым ароматом дыма.

– В этом месяце мы будем подробно разбирать творчество итальянских поэтов, – сообщает профессор с резким саксонским акцентом, покачивая круглой головой, по которой бегают бледные тени от свечей.

Какой-то студент с заднего ряда пародирует его речь, высмеивая и без того заметный акцент, отрывистый и гортанный, в особенности звонкую и короткую «з».

Студенты, сидящие рядом, так и покатываются со смеху. Профессор Блеттерман осыпает их градом немецких ругательств и недобро грозит им кулаком, но потом начинает увлеченно писать на доске список итальянских поэтов, которых мы будем проходить. Смешливые студенты тоже грозят ему кулаком, передразнивая его ругань, а кто-то даже швыряет в него ботинок, который отскакивает от доски, подняв облако меловой пыли.

Я склоняюсь над тетрадью и принимаюсь прилежно записывать имена поэтов. Меня так тревожат мои жуткие долги, что я не хочу рисковать и нарываться на исключение за плохое поведение на занятиях. Сплошь все студенты одеты в университетскую форму – одинаковые светло-серые фраки и полосатые брюки, а я сижу в своем привычном черном фраке и коричневых штанах, потому что у меня нет средств даже на одежду.

В животе неприятно урчит. Позавтракать мы сможем только на перерыве, а он будет только в восемь.

В профессора летит еще один ботинок – изящный, черный, начищенный до блеска. Пожалуй, он один стоит дороже, чем набор университетской формы!

Огонек свечи, стоящей на моем столе, подрагивает и клонится в мою сторону.

«Интересно, чувствуют ли они свое превосходство над тобой? – проносится у меня в голове, когда я оглядываю товарищей. – Знают ли они, что ты осиротевший сын актрисы и пьяницы? Чувствуют ли твой бедняцкий смрад? Догадываются ли, что прямо после лекции тебе придется написать в Ричмонд, человеку, который всем сердцем тебя презирает, человеку, который даже не является твоим законным опекуном, и умолять его закрыть все твои долги, чтобы тебя не выдворили отсюда с позором?»

Я сосредотачиваю свое внимание на голосе профессора Блеттермана и молю небо о том, чтобы выжить в этом сумасшедшем доме. Несмотря на весь хаос, царящий в чистых, выбеленных стенах этой аудитории, несмотря на громкие выстрелы, разбудившие меня поздно ночью (кто-то то ли палил из ружья, то ли запускал фейерверк), я, несомненно, с куда большей охотой остался бы здесь, чем вернулся в «Молдавию».

Милостивый Боже, молю, сделай так, чтобы до самого декабря – то есть до конца занятий – я остался здесь!

Довольно быстро у меня появились приятели: Майлз Джордж, Томас Гуд Такер, Уильям Барвелл, Закхей Коллинз Ли и другие. Некоторые из них как-то похвастались передо мной, что быстро бегают, так что теперь после занятий я устраиваю на Лужайке соревнования, и ничего, что она вся завалена снегом и мы то и дело поскальзываемся.

Но никто из этих юных джентльменов не знает, что я написал отцу письмо с просьбой выслать мне денег и приложил к нему детальный список моих расходов, чтобы он не решил, будто я лгу. Не знают они и того, что я написал Эльмире Ройстер, чтобы выразить ей всю глубину моей страсти, и, разумеется, не ведают, что мы с ней тайно помолвлены, хотя ее отец непоколебимо убежден в том, что жених из меня – как из кучи конского навоза. Нельзя допустить, чтобы слухи о моей помолвке дошли до Ричмонда. Возможно, Майлз лично знаком с Эльмирой – или же у него есть приятели, вхожие в ее семью.

В субботу вечером, в завершение недели, которую я всецело посвятил занятиям и освоению на новом месте, я приглашаю Майлза, Тома и Уилла к себе в комнату, чтобы прочесть им свои сочинения и узнать, что они думают. Они набиваются ко мне в спальню, наконец распрощавшись с надоедливой серой формой и одевшись в свои собственные плащи и фраки всевозможных расцветок, которые тут же бросают мне на кровать.

Том Такер, бледный юноша с короткими черными волосами и лицом двенадцатилетнего мальчишки, достает из кармана пальто графин с какой-то жидкостью.

– Любишь «персик с медом», а, По? – спрашивает он.

– Ни разу не пробовал.

– Какой же ты студент Университета Виргинии, если не пробовал! – восклицает он и ставит графин на стол, прямо напротив меня.

В графине плещется напиток цвета расплавленного золота. Том вынимает стеклянную пробку, и я чувствую сладковатый аромат персикового бренди.

Майлз и Уилл достают хрустальные бокалы из карманов своих пальто, лежащих у меня на кровати.

– Где вы их взяли? – со смехом спрашиваю я. – Стащили фамильную посуду у бабушки?

– А ты не далек от истины, – замечает Уилл, самый низкорослый из всех, хотя львиная грива рыжих кудряшек всё же увеличивает его рост дюйма на три. Он аккуратно расставляет бокалы по столу, будто это изысканные украшения.

– Кто будет наливать? Я? Или ты возьмешь на себя эту почетную миссию, По? В конце концов, это же ты нас в гости пригласил.

Я не свожу глаз с золотистого соблазнительного напитка, гадая, не рановато ли еще нам с моими новыми приятелями распивать вместе спиртное.

В конце концов я легонько подталкиваю графин к Тому:

– Наливай ты. Я выпью позже, когда отдам дань уважения профессору Блеттерману и запечатлею его у себя на стене.

– На стене? – уточняет Майлз, снова откидывая белокурую челку со лба.

– Именно. На моей прекрасной, девственно-чистой стене.

– Вот уж заинтриговал, жду не дождусь! – признается Майлз и садится на пол рядом с горкой дров, только увеличившей и без того приличную сумму моего долга.

Уилл опускается по соседству с ним и снимает носки и ботинки, словно готовясь ко сну.

Том разливает «персик с медом».

Открываю свой писательский ящичек и достаю уголек. Пламя свечи, стоящей на столе, нетерпеливо подрагивает в ожидании моей смелой выходки.

– Господа! – восклицаю я и в один прыжок оказываюсь у своей постели, размахивая угольком, словно кинжалом. – Представляю вашему вниманию оду достопочтенным профессорам Джефферсонова университета!