Керриган Берн – Дьявол в ее постели (страница 52)

Чандлер издал негромкое довольное хмыканье, заставившее ее остановиться. Она подняла глаза и взглянула на него, затем заправила за ухо прядь волос.

– Что?

Он закинул руку за голову и потер шею, словно стараясь отвлечь руки от Франчески.

– Ты мне только что напомнила о том, что я совсем позабыл.

– О чем-то хорошем?

Уголок его рта дернулся в осторожной улыбке.

– Да, пожалуй. О чем-то… трогательном.

Он потянулся за счищенной с яблока шкуркой, посмотрел на просвет – и сунул в рот.

– Ты что, ешь кожуру от яблок? – фыркнула Франческа.

Он пожал плечами.

– Это же самое вкусное.

Она скорчила гримасу, а затем напомнила:

– Так расскажи, о чем ты вспомнил. Там была я?

Он проглотил кожуру и снова взглянул на Франческу.

– В детстве меня постоянно мучали кошмары… да и сейчас иногда случается. В Мон-Клэре я спал в комнатке при кухне, где всегда было тепло. И Пип каким-то образом слышала, когда я начинал стонать и метаться во сне. Слух у нее был как у ястреба.

Она замерла с яблоком в руках, неотрывно глядя ему в лицо, которому теплый свет лампы придал неожиданную мягкость, даже доброту.

– Пип прокрадывалась ко мне и будила, – продолжал он. – Проснувшись, я был не ласковее медведя-шатуна: кошмары выводили меня из равновесия, я переставал быть собой и… – Он сглотнул и не договорил. – Вот… но она оставалась со мной. А я так ни разу не сказал, как ей благодарен. Я боялся снова уснуть. И не хотел… оставаться один. Должно быть, она это чувствовала.

Верно, так и было.

Франческа положила яблочную дольку на блюдце. Есть сейчас не могла – в горле стоял ком.

Чандлер, погруженный в воспоминания, кажется, не замечал, с каким вниманием она слушает его историю.

– Один раз, – продолжал он, – она принесла с собой нож, и мы стали есть яблоки. Мы играли в пиратов. Она безжалостно вонзала в яблоко свой пиратский кинжал – совсем как ты сейчас… и помню, как сказала: «Однажды я украду твое сердце, и ты никогда его не вернешь!»

Он ненадолго замолчал, впившись пальцами в одеяло, борясь со своими чувствами, светлыми и горькими.

– Тогда я ее не понял. Мне показалось, что это просто угроза. Я был мальчишкой, бредил боями и схватками, а она была как раз такой маленькой дикаркой, что способна вырвать у врага сердце и держать где-нибудь в сундуке!

При этой мысли он рассмеялся, а Франческа содрогнулась от переполнявших ее чувств.

Но затем улыбка его померкла.

– Мне следовало быть к ней добрее. Теперь, глазами взрослого… Думаю, она имела в виду совсем другое. Хотела именно украсть мое сердце и сохранить. Она… похоже, для нее это было величайшее сокровище.

Франческа прочистила горло, пытаясь избавиться от комка. На Чандлера не смотрела – боялась, что, если хоть на миг поднимет взгляд, он все поймет. Прочтет по глазам.

Но так ли это страшно?

– Как думаешь, – спросила она шепотом, – она смогла бы украсть твое сердце?

– Трудно такое себе представить. Пип страшно мне надоедала! – Он рассмеялся и отхлебнул еще вина. – Наверное, теперь мы никогда не узнаем. – Голос его помрачнел. – Мой отец отнял у нас будущее.

Вдруг – так резко, что она почти испугалась – он повернулся к ней спиной и сел, спустив ноги с кровати с другой стороны.

Франческа смотрела на шрамы у него на спине. Легкие вмятины – следы дроби. Пули убийц, подосланных отцом к сыну.

– Боже, как ты можешь так просто смотреть на меня? – простонал он. – Из-за меня погибла вся твоя семья!

– Нет! – Франческа бросила нож и поползла через кровать к нему, спеша сократить расстояние между ними. – Вовсе нет, и не смей так думать! – Она прижалась щекой к его спине, обхватила руками, разглаживая напряженные мышцы на груди.

Она слышала, как бьется его сердце. Боже, неужели все это реально? Тот же стук сердца, что слышала она тогда в каминной трубе, что считала навеки потерянным.

– Я спрашивала себя, почему тебя так расстроило письмо Харгрейва… – Об этом она хотела спросить уже давно и надеялась, что теперь он наконец готов к разговору. – Ты… в Мон-Клэре прятался от своего отца, верно? А этим письмом Харгрейв, хоть и без малейших дурных намерений, тебя выдал.

Он кивнул и хотел ответить, но несколько мгновений не мог разжать судорожно сжатые челюсти.

– Мон-Клэр сгорел до основания лишь потому, что под его крышей нашел приют единственный выживший сын и наследник Лютера Кенуэя. Он убил всех только для того, чтобы преподать мне урок. Показать, что от него нигде не спрячешься. Он… – Голос его дрогнул и на мгновение прервался. – Он звал меня домой.

– Как я рада, что ты не вернулся! – Она хотела лечь, но он удержал ее за руки, словно не готов был расставаться с ее объятиями. –  Точных причин нападения мы так и не знаем, – промолвила она, снова прижимаясь грудью к его спине и кладя голову ему на плечо. – Ведь Кавендиши были членами Кровавого Совета. А знаешь ли ты, что твой отец одно время ухаживал за леди Кавендиш?

Он покачал головой.

– Нет. Ребенком я ни о чем таком не думал.

Она продолжала, торопясь снять с него боль и груз вины.

– Я выяснила, что граф Мон-Клэр приходился Кенуэю троюродным братом, и графиня открыто предпочла Кенуэю Мон-Клэра. Такого человека, как твой отец, это могло привести в ярость. Может быть, он мстил за ее отказ?

– Мне следовало знать, что наши семьи как-то связаны! Быть может, я даже бывал в Мон-Клэре прежде, хоть и совсем этого не помню, – ответил он.

– Чандлер! – Она поколебалась; вопрос, дрожащий на губах, ускорял биение ее сердца. – Я много читала о Кенуэе, пока вела расследование. Просмотрела множество рапортов, и нашла один… о графине. Твоей матери, верно? Там сообщалось, что она… утопила своих троих детей.

Он как-то странно двинул нижней челюстью и отвернулся от света.

– Это правда.

Горький ком встал в груди, но Франческа заставила себя продолжать. Довести этот разговор до конца.

– Я навсегда запомнила имена детей, – продолжала она. – Уильям, Арабелла и…

– Лютер. – Это имя он произнес так, словно от него на языке оставался вкус пепла. – Лютер Бофор де Кланфорт-Кенуэй.

Франческа вздрогнула, словно от удара. Кажется, она поняла…

– Де Клан-форт, – повторила она с болью в сердце. – Деклан.

Он кивнул.

– Значит, ты… не утонул?

Он издал какой-то хриплый, судорожный звук.

– Нет. Утонул. Я помню каждую секунду. Мне это снилось в кошмарах. – Он приложил руку к груди и глубоко, полной грудью вздохнул, словно желая удостовериться, что все еще может дышать. – Да и сейчас снится.

– Вот почему твоя мать умерла в лечебнице для душевнобольных.

– Верно. – Он повернул голову, потерся подбородком о ее пальцы, словно ища утешения. – Мать была хрупкой и нервной. А Кенуэй ее мучил. Доводил до исступления, и пальцем к ней не притрагиваясь. – На этот раз он откровенно всхлипнул. – Она считала, что спасает нас от него. Помню, так и сказала перед тем, как… как схватить меня за шиворот и сунуть голову в воду.

– Боже правый! – прошептала она. – Но как же ты… почему…

– Мне рассказывали, что вошел отец. Он схватил и оттащил мать, а его слуги вытащили из ванной моих… вытащили детей, а мать куда-то увели и заперли. Не знаю точно, куда и как. Я был без сознания.

Франческа видела, что этот рассказ для него мучителен. Пальцы его конвульсивно дергались, дыхание стало неровным, на коже выступили капельки холодного пота.

Пораженная, раздавленная всем этим ужасом, Франческа могла лишь сжимать его в объятиях – и надеяться, что, когда Чандлер поведает свои тайны, ему станет хоть немного легче.

– Меня вытащили из воды двое… его головорезов – должно быть, так. Откачали. А когда я выкашлял всю воду из легких, отправили куда подальше. Это я помню. Может быть, они не состояли в Совете, может быть, в тот день у них внезапно проснулась совесть – этого я так и не узнаю. Так или иначе, взяли меня в охапку, вместе с мокрой одеждой какими-то вещами, погрузили в карету и сказали кучеру, чтобы отвез меня куда подальше. В безопасное место. Главное – подальше отсюда.

– И как ты очутился в Мон-Клэре?

– На ночь мы остановились в аббатстве. Кучер заговорил о том, что лучше бы вернуть меня домой – и я сбежал.