Кэролайн Кепнес – Ты (страница 35)

– Есть что-нибудь выпить?

У меня ничего нет. Главное, не начинай искать за подушками дивана – найдешь только свои трусы. И непременно узнаешь их по запаху. Срочно надо тебя отвлечь, как не в меру любопытного ребенка. Достаю оставшиеся мармеладки, ты хватаешь обе.

– Еще есть?

– К сожалению, нет.

Я холодею: ты заметила что-то в моей спальне. Щуришься.

– Что это там? Дэн Браун, которого я тебе подарила?

Еле сдерживаюсь, чтобы не захлопнуть дверь прямо у тебя перед носом, разворачиваюсь и смотрю, что же ты там увидела. Слава Всевышнему, это полочка, которую я сделал специально для твоего подарка. Как хорошо, что я не поставил туда «Книгу Бек».

– Похоже, что так, – вру я.

– Как мило.

Надо скорее уводить тебя отсюда.

– Хочешь еще мармеладок?

– Очень!

Подхожу к тебе. С громоздким Ларри на коленях ты выглядишь совсем крошечной. Нежно похлопываешь его и просишь:

– Подними, пожалуйста.

Беру Ларри и ставлю его на обычное место – на пол. От тяжести у тебя на штанах остаются темные заломы. Влезаешь в ботинки, накидываешь жакет и выходишь из комнаты, подальше от свидетельств моей любви, твоих лифчиков и трусов. Какое облегчение – открыть наконец дверь и выйти из дома… С тобой привычные декорации преображаются.

На лестничной клетке ты замечаешь какое-то пятно на стене.

– Это кровь? – интересуешься с деланым ужасом. Киваю. Поднимаешь брови. – Кровь Ларри?

Ах ты, негодница… Шлепаю тебя по попке. Ты, смеясь, сбегаешь с лестницы. Я – единственный, кто знает про твоего отца, а вскоре ты расскажешь мне и про красный половник. Распахиваешь дверь, которую я ежедневно открываю вот уже на протяжении пятнадцати лет. Идем в магазин. Ты веселишься, потому что мой капюшон напоминает тебе «Улицу Сезам» и клипы Дженнифер Лопес. И все парни в магазине хотят тебя, но ты со мной. Ты купаешься во внимании, хихикаешь и говоришь, что чувствуешь себя звездой. Я покупаю бутылку «Эвиан» и пакетик мармеладок, который ты запихиваешь в задний карман, словно желая привлечь еще больше внимания к своей заднице. Хотя куда уж больше? Когда мы начнем жить вместе, так все у нас и будет. Хорошо, спокойно, уютно. Не успеваешь и оглянуться, как мы возвращаемся.

Садимся на ступеньки, открываем мармелад, пьем из одной бутылки. Двое девочек-подростков с района, проходя мимо, угрюмо косятся на твою пафосную минералку. Ты смущаешься, робеешь (люблю тебя такой) и принимаешься оправдываться, мол, Пич считает, что «Эвиан» – единственная щелочная вода. К черту Пич! На тебе нет лифчика, как и в первый день нашего знакомства. Это наш шанс начать все заново.

Ерошишь мне волосы своей крошечной холодной ручкой.

– Поднимемся?

– Да, Бек.

Как бы я хотел лучше подготовиться к твоему приходу: спрятать коллекцию, принять душ, надеть одинаковые носки… Но ты здесь, медленно поднимаешься по ступенькам, покачиваешься, специально дразнишь меня и заводишь.

Все, что происходит дальше, – как в тумане. Мой дерьмовый диван превращается в гамак на затерянном острове, словно из рекламы «Корона» – только без самого пива. Потому что пиво нам не нужно. Нам вообще ничего не нужно. Ведь мы вдвоем. Я обнимаю тебя, и ты «держишь меня крепче и никогда не отпустишь», как пел Эрик Кармен. Мы целуемся, пока не начинает сводить губы, и болтаем, и снова целуемся. Ты рассказываешь о фестивале Чарльза Диккенса, о том, что отец запрещает тебе курить, о злой мачехе и ее капризных детях, о вонючем мотеле и дорогущих засахаренных яблоках. Спрашиваешь обо мне, и я рассказываю, как сильно тебя люблю. Мы снова целуемся, и болтаем, и целуемся. Ты прижимаешься ко мне, вялая и утомленная, и засыпаешь. Твое маленькое тело обмякает. И мне кажется, что я не смогу уснуть, пока ты так близко. Во сне ты не лжешь, и улыбаешься, и льнешь ко мне.

Просыпаюсь я, оттого что тебя нет рядом. И в душе шумит вода. И ты там. Обнаженная. Влажная. Моя.

23

Только конченый мазохист будет покупать непрозрачную занавеску для душа, если он живет один. Я понял это, когда мылся в «Морском коньке». Там занавеска была чисто белая, если не считать пятен плесени понизу. Прямо как в «Психо».

Казалось бы, что может быть проще, чем покупка занавески, но когда я пришел в хозяйственный универмаг, там висели только непрозрачные полотна – сотен шесть, не меньше. Пришлось лезть в онлайн-магазин и искать там, благо в Интернете выбор огромный. Совсем прозрачную я брать не стал – надо же на что-то смотреть, пока моешься. Ведь смотреть на нее придется

каждый

гребаный

день.

Перебрал кучу вариантов. В основном полное говно типа карт мира (кто это придумывает?), рыб, карт Бруклина (явно какие-то ублюдки), снеговиков, Эйфелевой башни, якорей и штурвалов. Я же не долболоб, который носит шарфики и ставит оценки фильмам на «Ай-эм-ди-би». Мне требовалось что-то простое и прикольное.

Поэтому я выбрал занавеску с рисунком из желтых полицейских лент, которыми огораживают место преступления. Знал бы я, что за ней будешь мыться ты, взял бы совсем прозрачную. Запомню на будущее. Урок усвоен.

Правда, любоваться тобой у меня времени нет – надо спрятать все, что может тебя напугать. Пытаюсь понять, что ты успела увидеть. Так, достала полотенце из шкафчика в ванной и оставила дверцу открытой – типичная женщина! Хорошо, что взяла первое попавшееся – верхнее, потому что под нижним сложены твои лифчики. В аптечку ты, слава богу, не заглянула – там лежит твоя заколка, серебряная, с выгравированными пионами и несколькими запутавшимися волосами, хранящими твою ДНК, твой запах. Интересно, открывала ли ты холодильник? Там недопитая тобой бутылка с холодным чаем – захотелось оставить ее на память о твоих губах. Так, ты наливала себе стакан воды. Будем надеяться, что бутылку ты не узнала.

Дверь в ванную, пожалуй, единственная исправная вещь в доме, и ты могла бы плотно закрыть ее за собой. Похоже, ты принципиально не закрываешь двери – точно так же, как не зашториваешь окна. Или, возможно, просто хотела, чтобы я увидел тебя, обнаженную, мокрую за желтыми полицейскими лентами. Выгибаешь спину и подставляешь под струю воды сначала одну грудь, потом вторую, поворачиваешься, нежишься. Тебе нравится в моем душе, в моем доме. Направляешь душ на шею, берешь мыло – мое мыло! – обводишь груди, спускаешься ниже, роняешь его и принимаешься растирать пену на животе и под животом. Твои руки скользят между ног, но тут же возвращаются наверх, к шее. Ты не даешь им волю, ты ждешь меня. И мне следовало бы раздеться и присоединиться к тебе, однако, если я трону дверь, ты заметишь, что на ручке висит твой белый лифчик. Заходя в ванную, ты не обратила на него внимание. Приходится делать непростой выбор: протянуть руку и схватить лифчик, надеясь, что ты настолько поглощена собой – во всех смыслах, детка! – что не заметишь меня, или оставить все как есть и положиться на то, что, закончив – мыться, не мастурбировать, – ты в заполненной паром ванной не разглядишь такую мелочь.

Протягиваю руку и хватаю лифчик. Надо скорее выпроводить тебя отсюда. Запихиваю лифчик в морозилку за коробки с полуфабрикатами.

– Эй, Джо, куда это ты направляешься с пушкой в руке?[15]

Я вздрагиваю от звука твоего голоса и на секунду впадаю в панику: ты все видела.

– Шутка, – бросаешь ты, поправляя полотенце. – Дурацкая, конечно, но не настолько, чтобы так пугаться. Расслабься.

– Нашла полотенце?

– Ты же не против? – мурлычешь и шлепаешь босыми влажными ногами в комнату прямо по грязному полу. Рассматриваешь пишущие машинки и задаешь слишком много вопросов. Берешь чучело головы аллигатора. Знай я, что ты придешь, спрятал бы его подальше. И вообще, все неправильно. При свете дня это становится особенно очевидно: ты спала со мной в одной постели, принимала душ, не закрыв дверь, а я даже не трахнул тебя. И теперь ты расхаживаешь передо мной с чистыми, как у хирурга, руками и рассматриваешь мою комнату, словно место преступления. Наверное, желтая лента на занавеске в ванной тебя насторожила. Интересуешься, когда я начал собирать пишущие машинки и мертвых животных. В шутку спрашиваешь, не серийный ли я убийца. Рассматриваешь стену.

– Джозеф, расскажи-ка еще раз, откуда здесь эта дыра.

Конечно, ты шутишь и не хочешь меня обидеть, но все это неправильно, и ты слишком чистая, и я еще не до конца проснулся, и у меня утренний стояк, и нет яичницы со свежим кофе для тебя. Если б я не промешкал тогда, когда ты была еще в душе… Из крана капает вода. Ты возвращаешься в ванную, чтобы одеться, плотно притворяешь за собой дверь. Чего-то испугалась? Я слышу, как ты моешь руки – после чучела и машинок. Выходишь – уже совершенно чужая и далекая, говоришь об учебе, чмокаешь на прощание, без языка.

Когда ты уходишь, я залезаю во влажную ванну и сижу там, вдыхая твой аромат. До последней капли.

– Старик, ты чего так взъелся?

Кёртис краснеет, бледнеет, пытается спорить. Его еще ни разу не увольняли. И вдруг оказывается, что он дико любит магазин, и вообще жить без него не может, и с сегодняшнего же дня обещает бросить курить.

– Кёртис, просто скажи «да, босс» и проваливай.

Он вспыхивает. По прилавку стучит коротенькая толстушка.

– Эй, парни, у вас есть книги о здоровом питании?

– Конечно, – отвечаю я и уже собираюсь показать где, но тут у меня из-за спины выскакивает Кёртис и ведет пышку к стеллажу с кулинарными книгами, по пути рассказывая, что, если она не найдет нужную, мы сможем заказать любую, какую ее жирному сердцу будет угодно, и объясняет политику возврата так громко, будто эта тетка глухая, а не толстая. Удивительно, как люди преображаются, стоит поднести им дуло к виску. И тут в голове у меня снова раздается: «Эй, Джо, куда это ты направляешься с пушкой в руке?» Гребаный Кёртис, испортил мне утро! Толстуха хочет заплатить за книгу частично чеком, частично картой и частично наличными. Интересно, на какие шиши она собирается покупать ингредиенты для рецептов здорового питания? А Кёртис уже, будто добровольный помощник полиции, проверяет и перепроверяет водительские права толстухи, как я его учил и как он раньше никогда не делал, правильно проводит кредитной картой через терминал – с наклоном и с нажимом, потому что старый аппарат плохо считывает данные, – и вставляет фирменную закладку в каждую купленную книгу. Ну такой умница, такой прилежный работник, такой трудяга, что только чокнутый психопат-перфекционист способен его уволить.