Кэролайн Кепнес – Ты (страница 33)
– Да, мэм.
Ее аж передергивает. Отлично! Получи, жадная стерва. Своим «мэм» я дал ей понять, что она старая, и послал ее подальше. Она уходит, но появляются два матроса и принимаются разматывать канат. И я уже слышу шум голосов подтягивающихся любителей Диккенса. Как я мог забыть, что трап подают к корме?!
Если Бог есть, то ты сейчас препираешься с отцом и ничего вокруг не замечаешь. Если Бог есть, я первым сойду на берег. Если Бог есть, эта стальная громадина наконец причалит и твоя мачеха заберет своих истеричных отпрысков и накормит их макаронами с сыром. Если Бог есть, то мы уже швартуемся (да!) и на берегу уже поднимают трап (да!). Осталось еще чуть-чуть. Я сойду третьим или четвертым.
Если Бог есть, то это не ты прямо у меня за спиной. Если Бог есть, то Шейла не станет просить меня уступить дорогу.
– Пропустите моего мужа.
Это ее месть мне за «мэм». Твой отец протискивается мимо меня, извиняется, потом поворачивается и свистит.
– Иду! – кричишь ты. – Господи, люди, это не остров Эллис[14].
Мне нравится твое чувство юмора и твое отвращение к этим филистерам. Я люблю тебя. Вот почему, как цветок к солнцу, я поворачиваюсь – всего на миллиметр, – чтобы увидеть твое прекрасное лицо, замираю от восхищения – всего на секунду, – но этого хватает, чтобы ты меня увидела. Трап опускается, и я, расталкивая толпу, несусь на спасительную сушу.
21
Каждый раз, приближаясь к съезду с автострады, я хочу свернуть, найти заправку и стащить с себя этот затхлый костюм. Но не могу. Меня словно парализовало за рулем. Если я остановлюсь, паника накроет меня с головой. И причина убийственно проста: за последний час, с тех пор как паром причалил, ты звонила уже четыре раза. Вдруг ты меня узнала?!
– Нет!!! – кричу я и в бессильной злобе бью по рулю. «Бьюик» заносит вправо, подрезаю грузовик, он сигналит. Открываю окно и ору: – Иди в жопу!
Что он отвечает, я не слушаю и поднимаю стекло ручкой (мистер Муни, скупой старый хрыч, так и не раскошелился на нормальную машину). Сбрасываю скорость – не хватало еще, чтобы меня остановили за превышение. И знаешь, Бек, вся эта идиотская ситуация – не моя вина. Ты солгала мне. Твой отец жив. Из-за твоей лжи я поперся на этот адов паром.
Возможно, я знаю тебя не настолько хорошо, как мне кажется (что вряд ли), но между нами есть связь. А ты своей ложью все напортила. Тебе следовало, поборов стыд, открыться, рассказать о своем отце. И я бы выслушал, и не осудил, и утешил. И ты бы спросила про мою жизнь, и я бы все рассказал, и ты приняла бы мою историю с таким же сочувствием, с каким я принял твою.
Подъезжаю вплотную к девице на «Вольво», которая еле тащится по дороге. Дура что-то орет и показывает мне средний палец. У нее на бампере наклейка «Лихач, учи физику» и логотип Бостонского университета. Протаранить бы эту курицу, чтобы она истекла кровью. Спокойно, Джо, дыши глубже. Не она все испортила, и не ей платить за твои ошибки.
Ты сама виновата, Бек. Теперь ты знаешь, что я следил за тобой. Знаешь!.. Я сигналю и вишу на хвосте у этой бостонской сучки, пока та не включает поворотник. Обгоняя ее, сбрасываю скорость и показываю фак. Дура смеется, я ударяю по газам. В жопу ее. В жопу тебя.
Мне нельзя больше попадаться тебе на глаза и нельзя пропустить эту образцовую семью на «Лендровере» с лыжами на багажнике и новыми шинами. Звонит телефон.
Снова ты!
Сопляк на заднем сиденье не слушается отца и оборачивается на меня. Не надо быть оракулом, чтобы разглядеть его судьбу. Через пару лет его засунут в элитную частную школу, логотип которой висит на заднем стекле, и там он научится курить траву и жрать таблетки, но его будут считать не опустившимся наркоманом, а крутым парнем – просто потому, что он делает это не в гетто, а в благословенных лесах Коннектикута. Показываю ему фак. Пусть помнит. Я знаю, кем он станет, – богатым бездельником, который никогда не платит за свои ошибки и получает внимание и уважение просто так, без всяких усилий. Обгоняю, подрезаю и бью по тормозам. Папаша сигналит. Да пошел он вместе со своими лыжами, шинами и избалованными ублюдками! Даю по газам. Отопление в моей развалюхе не работает, меня до сих пор бьет озноб. Я теперь уже никогда не смогу читать Диккенса. Съезжаю на обочину, глушу мотор. Становится невыносимо тихо. Декабрь. Все кончено.
Снова звонит телефон. Громко. Настойчиво. Опять ты.
Не отвечаю и удаляю, не открывая, все сообщения. Я не выдержу твоих обвинений и твоего страха. Нет. Все должно было быть совсем не так. Бью руль до синяков на ладонях. Впрочем, синяки пройдут, а вот ты никогда не забудешь, как я притащился в Коннектикут, напялил костюм – костюм! – и следил за тобой на фестивале.
Пройдет время, и ты будешь рассказывать эту позорную историю подругам как анекдот или слепишь очередной бездарный рассказ про очередного бездарного поклонника. Я плачу. Ты звонишь. Отключаю свой телефон. Отключаю твой телефон. Будь проклят этот черный день.
Завожу ключи мистеру Муни. У него, как всегда, при себе кислородный баллончик и охотничий нож. Когда-нибудь у меня будет точно такой же набор одинокого старика, потому что ты больше не захочешь со мной общаться.
– Что за наряд, Джозеф?
Черт! Я забыл переодеться.
– Ездил на маскарад.
Ему насрать, куда я ездил и зачем.
– Магазин в порядке?
– В полном порядке, мистер Муни.
– Можешь оставить ключи себе. Я все равно не пользуюсь машиной.
– Уверены, мистер Муни?
– А куда мне ездить?
– Ладно, если понадобится, я сам вас отвезу.
Он отмахивается. К доктору его возит парень из церкви. А больше в таком возрасте ездить некуда.
– Иди уже.
– Спасибо, мистер Муни.
Выхожу на улицу и плетусь домой. Разбитый и обессиленный, все еще в дурацком костюме, наконец забираюсь в свое логово, и – что за подлость! – одна из пишущих машинок смеется надо мной. Клянусь! Беру ее и швыряю в стену. К черту. Хозяин дома все равно никогда ничего здесь не ремонтирует. Сдираю с себя адские тряпки и запихиваю в обувную коробку, хотя больше всего на свете мне хочется их сжечь. Пишу адрес доставки, на слове «Бриджпорт» моя рука слабеет. Надеваю самые удобные и самые жалкие шмотки: заношенную майку «Нирвана», оставшуюся от матери, и вытянутые треники, купленные на барахолке в Хьюстоне сто лет назад. Открываю пачку жевательного мармелада, прихваченную в корейском магазинчике у дома мистера Муни, и предаюсь отчаянию. Это конец. Плюс в стене новая дыра.
Пачка почти опустела, я потерял счет времени, Эрик Кармен тянет, бередя душу: «Сделай радио громче, держи меня крепче и никогда не отпускай».
В дверь стучат. В первый раз в жизни. Стучат еще раз. Выключаю музыку. Стучат опять.
22
Я открываю дверь – и умираю. На пороге стоишь ты, в голубых вельветовых штанах и коротеньком пушистом жакете. Просишь впустить тебя. Но это опасно. Я храню здесь коллекцию твоих вещей, которую тебе лучше не видеть. Ты пахнешь как ангел и выглядишь так, будто только что плакала. Делаешь шаг навстречу, я вцепляюсь в дверную ручку.
– Бек.
Ты вздыхаешь.
– Я все понимаю, Джо. Сначала пропала, потом названивала как бешеная и наконец явилась к тебе в дом, как сумасшедшая маньячка…
Ты не видела меня на пароме.
Я отпускаю ручку.
– Ты не сумасшедшая маньячка.
– Нет, все-таки есть немного. Я убедила Кёртиса, что парень в конце зала ворует книги, и пока тот разбирался, оставив меня одну у кассы, я раскопала твой адрес.
Убью этого растяпу. Ты еле стоишь на ногах от усталости – придется тебя впустить. Мешкаешь на пороге, будто предстоит зайти в общественный туалет в затрапезном кинотеатре. Черт, почему я не убрался?!
– Проветрить?
– Нет. Я привыкну.
Гребаный Кёртис! Быстро осматриваю комнату: не валяется ли где-нибудь лифчик, или трусики, или распечатка переписки. Ничего. Чудо! Ты сбрасываешь жакет, расстегиваешь ботинки и по-хозяйски садишься на диван. Хорошая новость: ты, как обычно, настолько погружена в себя, что по сторонам не смотришь. Сморкаешься, морщишься. Я сижу в кресле, найденном недалеко от книжного магазина пару недель назад. Когда я пер это кресло на метро, думал, что это его последнее появление на людях.
– Мне стало так одиноко, и я вспомнила о тебе… Мы давно не виделись. А ты не отвечал на звонки.
– Прости.
Черт! Почему я не дал тебе шанс? Если б я набрался смелости ответить тебе тогда в машине, мы разговаривали бы не здесь, а у тебя дома.
Ты обхватываешь колени и начинаешь раскачиваться.
– Я запуталась, Джо.
– Ты в порядке?
Мотаешь головой.
– Тебя кто-то обидел?
Твои глаза наливаются слезами, ты смотришь на меня так, будто ужасно устала держать оборону и говорить «нет», когда хочется кричать «да». И ты выдавливаешь:
– Да.
Начинаешь рыдать. Я подхожу и обнимаю тебя. Ты плачешь, потом успокаиваешься, хлопаешь меня по спине и говоришь:
– Всё, я в порядке.
Отстраняюсь. Я уважаю твои границы. Возвращаюсь в кресло. Ты вздыхаешь.
– Джо, у тебя когда-нибудь были тайны? Знаешь, такие, когда приходится постоянно врать? И ты врешь и врешь, и вдруг понимаешь, что все – больше уже не можешь, надо кому-то признаться.