Кэролайн Кепнес – Ты меня любишь (страница 77)

Я не рылся в твоем телефоне, не нарушал твоих личных границ. Ты изменила настройки, и когда тебе приходит сообщение, текст сразу виден на экране, потому что впервые в твоей взрослой жизни тебе нечего скрывать ни от меня, ни от кого бы то ни было. Я просматриваю твой телефон, только когда ты оставляешь его на столе, уходя в туалет. Многие люди заглядывают в телефоны супругов, Мэри Кей; будь я чуть больше похож на тебя, ты поступала бы так же, я уверен. Впрочем, я — это я. А ты — это ты. Мы не опустимся до идиотизма и не станем заводить общий аккаунт для «мистера и миссис Джо и Мэри Кей Голдберг». Мы не отрицаем своей индивидуальности. Но в хороших отношениях надо уважать потребности партнера. Ты вечно обо всем беспокоишься, поэтому тебе не нужно знать, зачем я только что купил старый игровой автомат «Сороконожка», стоявший раньше в пиццерии. Тебе не нужно знать, что Оливер так и не продал свой сценарий (Джонни Бейтс никому не приглянулся), однако продолжает попытки вместе с новым агентом. Быть собой — значит помнить про все кружки с мочой в мире и в нашем доме. Я знаю, где ты хранишь дневник (на верхней полке в ванной, которая теперь принадлежит и тебе), но я его ни разу не открыл.

Окунаю бритву в мыльную раковину — крем для бритья прилипает к лезвию. Идеально. Я оттягиваю кожу на подбородке, и бритва делает то, что должна, — удаляет нежелательные крошечные волоски; не хочу, чтобы твое лицо горело, когда мы ляжем в постель — и все в этом мире, в этом доме, в этом лезвии бритвы идеально.

Ты стучишь о дверной косяк.

— Я чертовски счастлива. Неужели… все так и будет дальше?

Я окунаю бритву в пену — снова идеально.

— Да, — говорю я.

Ты киваешь. Ты опять в носках. Я осуждающе цокаю языком: у меня на полах скользкое покрытие, в твоем доме было другое, и ты не можешь носить здесь носки, потому что это не безопасно, однако ты упрямишься, носки для тебя значат не меньше колготок, и вечно норовишь упасть. Я хочу защитить тебя. Прошу тебя носить обувь или ходить босиком, но ты представляешь себя Томом Крузом из «Рискованного бизнеса». Ты подражаешь его знаменитому «скользящему» танцу, а я качаю головой и говорю тебе то же, что и всегда: жизнь — рискованное предприятие.

— Мадам, вам необходимо надеть обувь.

Ты отмахиваешься от меня и делаешь шаг вперед.

— Ты почти готов?

Мне нравится, когда мы препираемся, — мы же семья. Мы не изменяем себе. На прошлой неделе у тебя начался ПМС, и я удивил тебя, оставив на полочке в ванной тампоны. Ты рассмеялась и сказала: «Ну спасибо за предусмотрительность». А еще ты съела остатки пиццы, которые я приберег для завтрака, и я начал раздражаться: «Я же говорил, что одной пиццы на троих не хватает, не верь ты рекламе по телику!» Ты тоже начала раздражаться: «А ты попробуй справляться с ПМС каждый месяц, а я посмотрю, как ты запоешь, когда твое тело восстанет против тебя», — и Суриката тоже начала раздражаться: «Мам, а можно поменьше говорить о своей менструации?» В общем, было чертовски круто! Потому что мы похожи на героев ситкома «Майнфелд», и мы выражаем свои обиды вербально, не позволяя им закипеть внутри. В нашем саду есть сорняки, они дополняют цветочные клумбы. Я могу отличить цветы от сорняков, но, в конце концов, люблю их все до единого. И в нашем доме никто не боится Вирджинии Вулф. Если нам что-то против шерсти, мы сражаемся. В честном бою.

Ты краснеешь, ты в предвкушении большого события и говоришь, что выйдешь на веранду, и я вдыхаю аромат твоих волос, а ты целуешь меня в щеку, и крем для бритья остается у тебя на губах, а я бы предпочел взбитые сливки. Ты хихикаешь. Ложное смущение. Ты тянешь ко мне руку, и дверь распахнута настежь, но ты лиса. Тебе нравится риск и то, какими мы стали. Любовниками. Ты хочешь, чтобы я держал тебя за волосы, и я повинуюсь — тебе же неоткуда узнать о покойной Бек или покойной Кейденс; и твой язык касается моего стержня — то, что у нас есть, настоящее. И происходит прямо сейчас.

Ты встаешь. Головокружение. Я застегиваю ширинку. Головокружение.

Ты не смотришь на свое отражение, словно стесняясь того, что мы сделали. Шлепаешь меня мочалкой — «Плохой Джо! Хороший Джо!» — и я вскидываю руки — «Признаю вину!». Я говорю, что ты возвращаешь мне молодость, а потом забираю свои слова назад.

— Я неправильно выразился. С тобой я чувствую себя лучше, чем в молодости. Ты заставляешь меня чувствовать себя старым. Мне всегда нравилась песня «Golden Years»[38], и я знаю, что мы старые, но теперь понимаю, что имел в виду Боуи.

Тебе нравится. И ты смеешься.

— Забавный факт, — говоришь ты. — Когда Фил делал мне предложение, я спала.

Я уже привык. Стоит мне упомянуть рок-музыку, ты вспоминаешь о своем рок-муже. И это хорошо, Мэри Кей. Полезно. Ты вспоминаешь его ошибки, ему со мной не тягаться, и я люблю, когда ты видишь свет. Я предвкушаю остаток наших дней и улыбаюсь.

— Правда?

— О да, — говоришь ты. — Он надел кольцо мне на палец и ушел из дома, я далеко не сразу обратила на это внимание, и он очень разозлился…

Я не говорю плохо о мертвых, но свадебный день настраивает на воспоминания. Целую тебя в лоб.

— Я люблю тебя.

Ты склоняешь голову мне на грудь.

— Да, похоже на то, Джо.

Потом ты шлепаешь меня по заднице и напоминаешь, что внизу ждут пятьдесят человек, и я отдаю тебе честь.

— Слушаюсь, Ганнибал!

Ты передумала — и закрываешь дверь.

— Или ты предпочитаешь быть Молнией?

Я запираю дверь, которую ты закрыла, и прижимаюсь к тебе всем телом. Провожу рукой по твоей спине, стягиваю с тебя трусики и встаю на колени, потому что какое мне дело до пятидесяти гребаных человек, когда ты так близко, ближе, чем в «Близости»?

49

Жаль, что покойная Меланда не дожила до этого дня.

Наша свадьба на заднем дворе — именно такая, о какой она мечтала, читая «Фиалки в марте» Сары Джио. Твои друзья раздражают, а один недоумок из Сиэтла явился в футболке «Сакрифил», не соизволив подумать о чувствах Номи, хотя сегодня наша свадьба, праздник нашей любви.

Сакридурок хлопает меня по спине.

— Он бы пожелал ей счастья, — говорит он. — Но, знаешь… некоторые из нас всё еще не одобряют.

Недоумок уже пьян, и ты приходишь мне на помощь.

— Пол, ты, кажется, замерз, — говоришь ты. — Вон там на стойке лежит стопка одеял. Не хочешь накрыться одним из них?

Он понимает намек — и ты спасаешь положение, спасаешь вечер, спасаешь всех. Потом целуешь меня.

— У нас получилось.

— Да, получилось.

Ты, моя маленькая заговорщица, трешься носом о мое лицо.

— Я оказалась права? Разве так не веселее?

Я соглашаюсь, потому что ты действительно была права. Мы слегка напортачили — не успели получить разрешение на брак, — и ты предложила оформить бумаги после всех фотографий и вечеринок, потому что, в конце концов, это никого, кроме нас, не касается.

Ты сжимаешь мою задницу и шепчешь на ухо:

— Если Нэнси что-нибудь выкинет, я тебя прикрою.

— Как минимум мою задницу ты уже прикрыла.

Ты сжимаешь сильнее.

— Не будем вдаваться в детали.

Ты обходишь гостей, как и положено невесте, и ты такая же любящая и теплая, как в библиотеке, только это наш дом, наша жизнь. Теперь всё на своих местах. Совершенно новая Эрин пришлась как нельзя кстати. Она не грубая и высокомерная, как Говноглазка, и не ядовитое ископаемое из прошлого, как Меланда. Печально, хотя и к лучшему, что с нами нет покойной Меланды: она начала бы выкладывать в «Инстаграм» самые неудачные твои фотографии и критиковать музыку, а в воздухе столько любви, что она наверняка закончила бы вечер сексом с покойным Гномусом или дядей Айвеном, который, кстати, не явился. Впрочем, ты по нему ни капли не скучаешь. Ты говоришь, что никогда его не простишь, и будь он здесь, он начал бы завлекать новых друзей Номи и разочарованную говноглазую мамашу в какую-нибудь новую секс-секту. Я кружу тебя по крошечному танцполу, и ты становишься немного грустной, когда «Золотые годы» заканчиваются, но так подходят к концу все песни и все свадьбы, и мне становится интересно, что случилось с Четом и Роуз, молодоженами, которые были в лесу, где упокоилась Бек.

Я нежно тебя целую.

— Что не так?

— Все хорошо. Сейчас пройдет. Эмоции нахлынули.

Я целую твою руку.

— Понимаю.

— Немного странно не увидеть на свадьбе главных в моей жизни людей… — Все они прогнили до самого основания. — И в то же время я вспоминаю, почему утратила связь с этими людьми… — Ты моя умница, и я целую тебя. — Это странно, но в хорошем смысле, понимаешь?

Нас выручает Уитни Хьюстон; ты хочешь танцевать, а танцевать здесь непросто — места мало. Мой двор маленький. Занудные третьесортные друзья образуют вокруг нас нестройное кольцо. Мы — Чет и Роуз, и мы в центре. Все эти люди — не близкие нам, лишь изучающие тепло тела во мгле позднего летнего вечера, и завтра никто из них не придет, даже новенькая Эрин. Номи хлопает тебя по плечу, и мы танцуем вместе. Мы — та семья, которой все хотели бы принадлежать. Песня заканчивается, мы больше не в центре внимания. Начинается более медленная песня, гребаный регги, нечто среднее между танцем и невозможностью танца, и здесь слишком много людей, они снуют туда-сюда, а мы втроем продолжаем танцевать, и ты спрашиваешь Номи, хорошо ли проводят время ее друзья, и она пожимает плечами, а я говорю, что у нее крутые друзья, и она смеется.