Кэролайн Кепнес – Ты меня любишь (страница 78)

— Джо, слово «круто» уже давно никто не использует.

Мы вместе хохочем, и всё к лучшему, потому что ее друзья на самом деле вовсе не крутые. Они сидят на скамейках с надутым видом, словно не желают танцевать с кучей стариков вроде нас. Однако друзья, как известно, человеку необходимы, и Номи наконец-то избавилась от маленьких круглых очков. Она покачивает бедрами, о которых я даже не подозревал, и она не будет вечной Колумбайн-девственницей, и мой мозг едва не взрывается. Я представляю, как мой сын через пару десятков лет подкатывает к Номи в баре… Ладно, он слишком маленький для нее сейчас, и будет слишком молод потом, так что ничего страшного. Мы в полном порядке.

Регги переходит в песню «Shout», и твои подруги из книжного клуба зовут: «Мэри Кей, давай сфотографируемся!» — и нам открывается жалкое зрелище, как стайка женщин средних лет пытается изобразить вдохновенный танец. Может, мы и станем проводить вечера настольных игр, но танцевальных вечеринок не будет точно.

Номи теряет равновесие и хватает меня за плечо.

— Мне вчера написала Меланда.

Невозможно. Она мертва, и Гномус врал то же самое. Я оступаюсь, однако не хватаю Сурикату за плечо.

— Правда? Ну и как она там?

Номи говорит о Меланде как о живой. Это моя падчерица. Она ребенок, ей всего восемнадцать, и она выросла в такой обстановке, что ее склонность ко лжи неудивительна. Она лжет по той же причине, что лгал Гномус, — вранье успокаивает.

Суриката убирает прядь волос с лица и придумывает лучший мир. Она говорит, что Меланда намного счастливее в Миннеаполисе, чем когда-либо была здесь.

— Она все еще злится на маму, которая даже не пыталась ее вернуть… — В фантазиях Номи она сама становится центральным элементом. Той, в чьих руках власть. — А я понимаю маму, и Меланда тоже понимает в глубине души, ведь тот старшеклассник был еще ребенком. — Я тоже понимающе киваю. — Во всяком случае она рада, что ты образумил меня и помог вернуться на правильный путь, ну, университет и все такое.

— Что ж, это здорово, — говорю я, а Билли Джоэл выбрал чертовски хороший момент для песни о том, что любить других надо такими, какие они есть.

Засовываю руки в карманы. Я не буду танцевать медленный танец со своей падчерицей. Она уже носит лифчик, и все эти «танцы отца и дочери» на «Фейсбуке» — сплошное извращение. Это же твоя дочь, урод! Увы, отец Номи даже при жизни был мертвецом. Номи кладет руки мне на шею. Она хочет танцевать, и это неправильно — восемнадцать слишком близко к семнадцати, — но она не оставляет мне выбора. Я кладу руки ей на бедра и касаюсь голой кожи, и если опустить руки ниже, они на ее заднице, а если поднять чуть выше, они на ее груди. Номи смотрит на меня, нас озаряет лунный свет — остальные на нас глазеют? — и улыбается.

— Я у тебя в долгу.

— Не глупи, — говорю я, отчаянно желая, чтобы Билли Джоэл заткнулся и чтобы вернулась ты. — Ничего ты мне не должна.

— Нет. Я смогу поехать учиться в Нью-Йорк только потому, что ты показал нам, какой козел этот Айвен.

Я лгу ей и говорю, что Айвен не обязательно совсем плохой человек, что даже у хороших людей бывают непростые времена, что жизнь длинна и Айвен снова станет хорошим. Номи лучезарно улыбается. Нам нужно срочно искать девочке парня. Эти ее новые «друзья» никуда не годятся — двое из них подливают водки в красные пластиковые стаканчики с соком, — и Номи смотрит мне в глаза — о нет! — и я ищу тебя глазами, но ты у костра со своими гребаными «друзьями». У Сурикаты есть пальцы — кто знал? — и она проводит кончиками этих пальцев по моим волосам. Я отстраняюсь. Она хлопает в ладоши и складывается пополам от смеха. Она хохочет надо мной — «Боже, ты такой параноик» — и дразнит меня — «Ты слишком много смотришь Вуди Аллена», а потом становится серьезной, потому что я серьезен. Так что я натужно смеюсь.

— Извини.

— У тебя на волосах сидел жучок. Я его убрала.

Я чешу в затылке, как и положено человеку, сделавшему внезапное открытие.

— Не волнуйся, — говорит Номи, отступая назад к своим непутевым друзьям, — я не скажу маме про твой маленький срыв. Я же не дура.

Никто из гостей не видел, что произошло, — возможно, потому, что ничего и не произошло. Я готовлю себе коктейль — я уже совершеннолетний — и ищу в воздухе вокруг себя насекомых. Комары? Плодовые мошки? Хоть что-нибудь. Ничего. И тогда рядом оказываешься ты, пытаешься проследить мой взгляд в никуда.

— Нам и правда повезло, да? На небе ни облачка.

Ты умеешь сглаживать углы. Смотришь на звезды и вздыхаешь.

— Видела, как вы с Номи танцевали. Я вдруг почувствовала огромное счастье. Меня осенило, мистер Молния. У нас получилось. Нам действительно удалось.

Мы знаем правило. ЕСЛИ ЗАМЕТИЛ НЕЛАДНОЕ — СКАЖИ. Ты видела наш танец и ничего не заметила. Я выдыхаю с облегчением — я последую за тобой, куда бы ты ни шла, потому что могу и потому что должен.

— Да, я тоже чувствую счастье.

50

Лучше перестраховаться, чем потом сожалеть, и я играю, как Оливер и Минка в «Сороконожку». Я играю один — ты не знаешь о моей игре — и выигрываю. Цель проста: не оставаться с Номи наедине. Убиваю сороконожку каждый раз, когда она появляется на экране. Только я, разумеется, ее не убиваю. Просто ей нравится проводить со мной время, и на улице водятся жучки, одного из которых она сняла с моих волос. Впрочем, откуда мне знать наверняка, да? Сороконожка вовсе не злая, но мы болеем за солдата, за игрока, потому что сороконожка — враг. Я такой же директор борделя «Сочувствие», как и ты, и я могу взглянуть на все глазами Номи. Она потеряла отца. Ее дядя — ублюдок. Ее фальшивый дядя погиб в результате несчастного случая на охоте и растерзан дикими животными. А теперь у нее есть отчим. Сороконожка сбита с толку, хочет со мной сблизиться, и мой долг — сделать то, что лучше для сороконожки, а именно — держаться от нее подальше.

Невозможно жить в постоянном режиме боевой готовности, однако через четыре дня Номи уедет в Нью-Йорк, и больше никакой гребаной сороконожки. По крайней мере, пока не прибудет настоящая «Сороконожка» — игра, которую я купил для нас с тобой. Ты идешь на кухню, я наливаю тебе кофе, а ты говоришь, что у тебя нет времени. Тебе нужно успеть на паром. Эрин встретит тебя в Сиэтле, чтобы вместе пойти на встречу с дизайнером. Я подталкиваю к тебе кружку.

— Да ладно, дизайнер подождет. Встретишься с ним потом.

Ты отхлебываешь кофе.

— Джо, ты очень скверный человек.

Я улыбаюсь.

— Да, я такой.

Если б Номи здесь не жила — осталось всего четыре дня и три ночи, — я стянул бы с тебя юбку и перегнул тебя через стол, но Сороконожка — уже не Суриката — действительно здесь живет, и она сейчас рядом, роется в холодильнике в поисках «Ред Булла». Ты пилишь ее по поводу выбора напитка — «это пойло отравит тебе мозги», — и она огрызается в ответ — «он ничем не хуже кофе», — а я играю в свою игру, небрежно перемещаясь так, чтобы оказаться на противоположной от Номи стороне комнаты.

Ты не знаешь, какой у меня счет. Ты не заметила изменений в моем поведении с тех пор, как она коснулась моих волос. Однако я лучший игрок в истории — за последние четыре дня ни разу не оставался с твоей дочерью один на один.

Когда ты зеваешь и отправляешься спать, я следую за тобой.

Когда Сороконожка заглядывает в библиотеку, видит, как я собираюсь, и предлагает пойти домой пешком, я отвечаю, что мне нужно в Сиэтл, чтобы поискать одну книгу.

Когда я во дворе переворачиваю стейки на гриле (и никакой больше баранины!), а ты в доме нарезаешь овощи, и Сороконожка открывает дверь и спрашивает, нужна ли мне помощь, я улыбаюсь — вежливо — и говорю, что все уже готово.

У Сурикаты был никудышный отец, а поскольку я хороший отчим, я не позволю ей найти еще одного жучка в моих волосах. Не хочу, чтобы, оказавшись в Нью-Йорке наедине с новой жизнью, она о чем-то жалела.

Ты клюешь меня в щеку и собираешься уходить, а Номи здесь, и я должен тебя остановить.

— Погоди, — говорю, — неужели ты меня покинешь?

Номи смеется.

— На вас смотреть противно.

Ты говоришь, что тебе пора бежать на паром, а Сороконожка запрыгивает на стол, она в шортах, у нее голые ноги, и я прошу тебя остаться, и Номи снова стонет.

— Это уже невыносимо, — говорит она. — Я собираюсь на пляж с Анной и Джорданом, и, пожалуйста, не надо напоминать мне про обед!

Так иногда бывает в видеоиграх. Враг появляется на экране, игрок не может уклониться от пуль, а враг ускользает за пределы экрана, и можно ни о чем не волноваться. Ты щупаешь мой лоб. Такая заботливая…

— Ты себя хорошо чувствуешь? Вроде бы лицо немного красное.

Я притягиваю тебя к себе, потому что Сороконожка вышла на улицу — ИГРА ОКОНЧЕНА — и запихивает полотенце в сумку.

— Пока, народ! — кричит она со двора.

— Ну давай, — умоляю я. — В нашем распоряжении весь дом. Встретишься со своим дизайнером в любой другой день.

Ты целуешь меня, но это поцелуй на прощание.

— Мистер Молния, меня ждет Эрин. Ну же, отпусти меня. Через четыре дня мы сможем делать что хотим.

— Через четыре дня может взорваться бомба, и все мы погибнем.

Ты перекидываешь сумочку через плечо.

— Ты точно параноик.

Предпринимаю еще одну попытку. Кладу твою руку на свой член.

— Ну давай, Ганнибал…

Твои глаза — две лисы, зубы у них острее моих.