Кэролайн Кепнес – Ты меня любишь (страница 65)

Ты идешь к двери, чтобы отправиться в библиотеку (ты работаешь каждый день, а я всего три дня в неделю), и берешься за дверную ручку. Потом вдруг отпускаешь. И смотришь на коробку с мешками для мусора.

— Давно они здесь?

Появились вчера в 16:12.

— Не знаю. Это важно?

— Я обещала купить мешки для мусора. Совсем забыла.

Я подхожу к тебе. Ближе.

— А я заказал их в интернете. Мне не трудно.

Ты всхлипываешь. Я подхожу к тебе, но ты меня не подпускаешь.

— Слушай, ты никогда не был женат. Никогда не жил со мной. Я обещала ему купить миндальное молоко, я собиралась купить миндальное молоко… — И ТЫ ЕГО КУПИЛА! — И я забыла.

— Мне совсем не трудно заказать мешки для мусора.

— Сейчас не трудно, — говоришь ты, — потому что нам всё в новинку. А потом я снова забуду их купить, и снова ты не понимаешь, но такие мелочи… накапливаются, и прежде чем сам поймешь причину, ты на меня обидишься. А я обижусь на тебя, потому что… придется выяснять отношения из-за такой мелочи, как мешки для мусора.

— Мэри Кей, мне плевать на эти гребаные мешки. И мне всегда будет на них плевать.

Ты все еще смотришь на коробку.

— Я каждый день еду на работу в эйфории, понимаешь? Быть с тобой — это сон наяву. А потом я собираюсь домой и начинаю нервничать. «А вдруг сегодня тот день, когда ему надоест?» — Ты сглатываешь. — «А вдруг сегодня тот день, когда он мне опротивеет?»

Последняя часть — ложь. Ты знаешь, что я тебе никогда не надоем. Я беру тебя за руки.

— Можно я кое-что скажу? — Ты вопросительно глядишь на меня. — Слушай, Мэри Кей, я вовсе не сон наяву. Я не идеален… — Например, раньше я совершенно не разбирался в женщинах. — Но ты должна быть уверена, что я тебя никогда не оставлю. Извини за банальность.

— Это не банальность.

— У меня нет хрустального шара для предсказаний.

— Нет, — говоришь ты, оттаивая.

— Но моя любимая часть дня — когда я жду тебя вечером домой.

Ты поднимаешь брови. Иронично.

— Вот видишь. Твоя любимая часть дня — когда мы даже не в одной комнате.

Ты услышала то, что тебе было нужно, я все исправил, мы обнимаемся. Наши лбы соприкасаются. Я чувствую, как наши клетки смешиваются. Как наши сердца едва не выпрыгивают, чтобы стать еще ближе. Стать единым целым.

— Джо, — говоришь ты, — обещай мне, что ты со мной надолго.

— Обещаю, Мэри Кей. Никуда я не денусь. Ты от меня легко не отделаешься.

Ты смеешься и напеваешь старую песню Хьюи Льюиса, затем становишься серьезной. Стискиваешь мое запястье и не отпускаешь. Мы заключаем сделку, самую важную в моей жизни.

— Хорошо.

40

Еще один факт о нас: становится только лучше. В библиотеке весело. Время течет медленно, и можно поиграть в нашу собственную изощренную игру в прятки. Мне нравится чувствовать на себе твой взгляд, пока я толкаю мисс Телеггинс между полками первого этажа; нравится, как неторопливо ты спускаешься по лестнице к нашему красному ложу, убедившись, что я следую за тобой. Ты была права, это похоже на молнии, и мне крайне трудно не бегать по проходам, разбрасывая книги и вопя во все горло: «Я БЕЗУМНО ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, МЭРИ КЕЙ ДИМАРКО!»

День сходит на нет, безмолвная библиотека выглядит мрачно. В последнее время посетителей мало, и у нас есть время обсудить проект борделя «Сочувствие». Иногда становится совсем безлюдно, и ты шепчешь мне: «Кажется, наши сексуальные флюиды распугали читателей». И ты права: такова сила любви. Наконец пора домой. Мы кормим котов, а затем — ура! — мы снова голые и потные, укутываемся друг в друга. Добро пожаловать на матушку-Землю.

— Ну и денек, — говоришь ты. — Мне уже не терпится уехать в путешествие. Это плохо?

— Вовсе нет, — говорю я, потому что так и есть.

— А что слышно от Шеймуса в последнее время?

— По-моему, он уехал из города на какие-то тренировки по кроссфиту.

— Он что, тебя избегает?

Дуется — да. Ноет — да. Избегает — нет.

— Думаю, этого следовало ожидать. Одиноким людям тяжело видеть влюбленные парочки.

— Верно, — говоришь ты. — Считается, что любовь правит миром, но она же делает мир жестоким и устанавливает границы, сквозь которые многим не суждено пробиться.

Ты такая умная… Я целую твое плечо.

— На его месте я бы чувствовал себя отвергнутым.

— Ой, нет, он не воспринимает меня в таком смысле… — Конечно, воспринимает. — Я просто за него волнуюсь.

— Похоже, для тебя это нормально. Когда все идет хорошо, ты волнуешься больше обычного.

Ты уязвима, и тебе не мешало бы умыться.

— Ага.

— Зато уже завтра мы поедем в викторианскую Кедровую бухту.

Ты по-детски расплываешься в улыбке.

— Ага.

— И все будет хорошо. Ну, если викторианский секс не опасен для здоровья…

Ты смеешься.

— Викторианский секс абсолютно безопасен, клянусь.

— А мы с тобой абсолютно идеальны, Мэри Кей.

Вскоре ты засыпаешь; похрапываешь, но даже храп меня не раздражает. Я слишком счастлив, чтобы уснуть. Заказываю еще несколько воздушных шариков для выпускного вечера Номи на следующей неделе — готов поспорить, Фил заказал бы воздушные шарики, — беру с твоей тумбочки книгу Мураками и наполовину погружаюсь в чтение, а наполовину в мечты о тебе. Я люблю разглядывать тебя. Мне нравится, что ты действительно хочешь быть здесь со мной, и мне кажется, я вижу, как в твоем мозгу работают нейроны, прокладывая новые дорожки, и все как одна ведут ко мне, к нашему счастью.

Я голоден, поэтому спускаюсь в кухню, чтобы перекусить. У нас кончились яйца, так что я решаю обойтись готовым кексом, которые любила покойная Меланда, а уж она-то знала толк в этих гадостях. Срываю обертку — кекс на вкус чистый сахар.

А потом жужжит мой телефон. Одно новое письмо. От Лав, мать ее, Квинн.

Надо поговорить.

Она ни разу мне не писала, и мои ноги словно утыканы иголками и булавками. Я кладу телефон на стол — нет. Быть не может. У меня галлюцинации, или я просто заснул рядом с тобой, и экран телефона темный — привиделось?

Телефон опять светится. Одно новое письмо от Лав, мать ее, Квинн.

Она никогда мне не писала, тем более по электронной почте, но она — мать моего ребенка. Голову заполняют ужасные предположения: Форти упал с лестницы, Форти утонул в бассейне, няня Тресса украла Форти, — и я хватаю гребаный телефон, шагаю туда-сюда и набираю номер Лав Квинн.

Один гудок — она не отвечает, и я вижу сына в руках какого-нибудь извращенца, сбежавшего из тюрьмы и подрабатывающего клоуном в Диснейленде. Второй гудок — я вижу, как ротвейлер отгрызает моему сыну половину лица (Лав доверяет злым собакам, в отличие от меня). Третий гудок, и я не знаю, где мой сын. Может, выпал из открытого окна нью-йоркской высотки, и теперь мне остались только слезы на небесах? Он умер, так и не познакомившись с отцом?

— Ну, привет, — говорит она. — Я уж думала, ты спишь.

— Как Форти?

— У нас все хорошо. Спасибо, что спросил, Джо.

— Он заболел?

— Кажется, у меня новая аллергия на что-то, но сдавать анализы не хочется. Иголки, бр-р-р…

Мы приближаемся к границе моего терпения. Я сразу ее одергиваю.