Кэролайн Кепнес – Ты меня любишь (страница 66)

— Не шути со мной. Как мой сын? Он цел? Да или нет?

— Джо, он жив и здоров.

— Слава богу.

— Бог тут ни при чем, о Форти заботится не он, так что благодари лучше меня.

— Лав, что тебе нужно?

— Я отправила тебе письмо. В нем билет на самолет; завтра ты должен прилететь в Лос-Анджелес. — Я ничего не говорю, потому что единственное, чего она заслуживает, это ничего. — Джо, все очень просто. Мне нужно тебя увидеть. Нам нужно тебя увидеть. Поэтому я купила тебе билет.

Если я попрошу дать мне отсрочку до понедельника, она сбросит звонок и поминай как звали. Я хочу повидать сына. Я хочу быть с тобой, Мэри Кей. Мои нейроны разрываются пополам.

— Джо?

— Я слышу.

— Отлично. И ты завтра приедешь, потому что иначе… Ну, у тебя, кажется, все наладилось с той женщиной и ее дочерью. Наверное, им будет неприятно узнать о семье, которую ты бросил…

Она знает. Откуда она знает? И опять перевирает факты… Я хочу влезть в гребаный телефон и задушить ее, на дворе чертов две тысячи двадцать первый, ПОЧЕМУ ЕЩЕ НЕ ИЗОБРЕЛИ ГРЕБАНЫЙ ТЕЛЕПОРТ? Спокойно. Дыши, Джо, Дыши.

— Я тебя не бросал, Лав.

— Еще как бросил, — говорит она. — Сел в машину, подаренную моими родителями, и укатил в дом, купленный для тебя моими родителями. Ты наверняка видишь себя жертвой, великомучеником… но я-то знаю, как все было. И если хочешь, чтобы я продолжала молчать… Встретимся завтра. Вообще-то уже сегодня. Тебе лучше вернуться в постель. За тобой скоро приедет машина.

Она отключается, а я не могу пошевелиться, не могу дышать, я умираю, а она — акула внутри моей акулы. Она вскрыла меня, извлекла все мои секреты. Меня тошнит прямо на край стола, я поднимаю глаза — в спальне по-прежнему темно.

Я сажусь в машину (в машину, подаренную моими родителями) и звоню Оливеру — голосовая почта, и я пишу Оливеру: «СОС», — и я звоню снова, и это немного меня успокаивает, словно вязание. Наконец он берет трубку. Сонный.

— Джо, не поздновато для звонков?

— Что ты ей сказал?

— Сказал кому?

— Лав вызвала меня, Оливер. Купила мне билет на самолет. Мы же с тобой, мать твою, договорились.

— Постой…

— Я купил все побрякушки, которые ты хотел, а ты взамен обещал мне защиту. Обещал держать Квиннов подальше от меня.

— Джо…

— Чего?

— Можешь успокоиться?

— Успокоиться? Она мне билет купила, чтоб тебя!

— Ты что-то натворил?

— Оливер, ты следил за каждым моим гребаным шагом, и знаешь, что я ничего не натворил.

Он вздыхает.

— Во-первых, про билет я ничего не слышал.

— Чушь собачья.

— Во-вторых, если б моя бывшая девушка, мать моего ребенка, одновременно обладала состоянием и… как бы сказать… склонностью к драматизму, я бы дважды подумал, прежде чем светиться со своей новой семьей на публике.

— Я не выкладывал фотографий с Мэри Кей. Я фотографирую только книги.

Он уже встал на рельсы.

— И я не позволил бы всему миру узнать, что я влюблен, и моей бывшей видеть, как я играю отца семейства, потому что я достаточно умен, друг мой.

— Оливер, черт возьми, я ни разу не выкладывал фото с Мэри Кей.

— Ну да, — говорит он, — зато твоя библиотекарша выложила.

Я перевариваю это, Оливер смеется, и я слышу вдалеке голос Минки.

— Минка говорит, ты вдвойне облажался, потому что твоя подруга еще и отметила тебя на фотографии. Выглядит так, будто ты считаешь себя хитрее всех, понимаешь?

Сопротивляться бесполезно, Оливер прав, и Минка права, и нельзя было позволять тебе бросать нас на съедение волкам. Но я позволил. Ты не виновата, что хочешь выкладывать совместные селфи, однако я виноват, что не помешал тебе. Ты делаешь меня таким счастливым, что я глупею. Я сам во всем виноват, все же было так хорошо… Я не убивал Меланду. Не убивал Фила. Не убивал Айвена.

Но я, возможно, убил нас с тобой, Мэри Кей.

Оливер сбрасывает звонок. У меня отнимаются ноги, начинается нервный тик. Я поднимаюсь в нашу спальню. Ты еще спишь, а когда утром проснешься, меня здесь не будет. Я беру блокнот. Беру один из твоих карандашей. Вверху вместо ластика голова Вирджинии Вулф. Тот же абсурд, что и в жизни. Ужастик. Я не знаю, что тебе сказать, рейс через несколько часов, и я пообещал быть здесь. С тобой. Я записываю в блокноте ложь; бредовые слова будто палки, которые причинят тебе боль, а последние — это камни.

«С любовью, Джо».

Ты знаешь, что я люблю тебя, но не знаешь, что от Лав Квинн не сбежать. Я приподнимаю край одеяла. Ложусь в кровать, ты спишь глубоким сном и даже во сне тянешься ко мне, освобождаешь место для меня. Мы так подходим друг другу… Ты единственная, кто мне подходит. Невыносимо от мысли, что ты встанешь утром и поймешь, что покойная Меланда была права с самого начала, что мужчины вечно тебя подводят, что мужчины ненадежны. Но такова уж любовь, Мэри Кей. Такова Лав.

41

Бон Джови утверждал, что настоящая любовь — самоубийство, и он не ошибся. Лав своей любовью нас прикончит, Мэри Кей. Я вышел из самолета, сел в черную машину, которую за мной прислали, и теперь стою у дверей номера для новобрачных в отеле при казино в пригороде Лос-Анджелеса. Она внутри. Слушает моего Джорджа Харрисона — «Харе Кришна, харе Форти» — и я стучу, как герой какого-то тупого реалити-шоу со сватовством. Она открывает, и она действительно худая, даже стройнее, чем на фотографиях в «Инстаграме», на ней футболка с группой «Пиксис», будто она их фанатка, и прозрачные трусики. Я чувствую запах комбучи, салатной воды и матча — я в самом деле ее любил, или мне только нравилось находиться внутри этого миниатюрного создания?

Она меня не целует.

— Заходи, Джо.

На огромной кровати рассыпаны лепестки роз, ванна наполнена «Вдовой Клико» — думает, перенесемся в нашу первую ночь, когда мы трахались в ванне, полной пузырьков, — но я и тогда этого не хотел, а сейчас тем более, и я ненавижу лепестки роз. Ненавижу шампанское по завышенной цене, и она меня совершенно не понимает, в отличие от тебя. И вдруг я чувствую, как что-то уперлось мне в спину.

Пистолет.

У нас не дуэль, ведь я безоружен, а Меланда была права: девушка — это пушка, хотя если кому и полагается пушка, так это мне. Лав украла у меня ребенка.

— Ясно, — говорит она, глядя на мое отражение в зеркале, — значит, ты по мне не скучаешь.

— Лав, убери пистолет.

— Сначала признайся. Я вижу тебя насквозь. Ты меня не хочешь. Ты меня не любишь. Даже не рад встрече.

— Ты наставила на меня гребаный пистолет.

— Я тебя умоляю. Ты не испугался. Не забывай, Джо, я тебя знаю.

Она меня не знает. Она кое-что знает о моем прошлом, а я больше не тот человек. Я медленно поворачиваюсь и смотрю на женщину, которая сделала меня отцом.

— Лав, это улица с двусторонним движением. Не забывай, что и я тебя знаю.

Она огрызается:

— Черта с два.

— Лав, ты ведь не хочешь меня вернуть. Ты не можешь после всего, что произошло, просто сказать «я тебя люблю» на кровати с гребаными лепестками роз.

— Ну ты и сноб, Джо. Самый настоящий.

— Сама посмотри. Вот это все… Я не понимаю, чего ты добиваешься, только не рассчитывай, что заставишь меня вернуться под дулом пистолета.

— Это всего лишь ответная реакция, — говорит она. — Начал все ты. Перестал меня хотеть.

— Ты заплатила мне, чтобы я исчез. Ты… — Я оглядываюсь по сторонам. Увидеть бы сына, но надеюсь, его здесь нет, ведь у нее пистолет. — Он же не здесь?

— Кто?