Кэролайн Кепнес – Ты меня любишь (страница 52)

Ты отшатываешься от меня. Плохой знак. Кто-то нас видел?

Ты роняешь телефон и поворачиваешься ко мне; с твоих щек сошла вся краска. Ты побелела, как покойная Меланда, — неужели ты о ней узнала? Ты кричишь, запрокинув голову, — что-то с твоим отцом? У него инсульт?

Я пытаюсь дотронуться до тебя, но ты оседаешь на землю, запускаешь пальцы в волосы; голос у тебя, как в фильме ужасов, и ты произносишь загробным тоном:

— Фил… Его нет… Меня не оказалось рядом, и теперь… А Номи…

Фил. Твою мать. Я тяну к тебе руки, и на этот раз ты не просто отшатываешься. Ты отталкиваешь меня и бежишь к машине, но ты не в состоянии сидеть за рулем, ты даже дверцу открыть не можешь. И ты кричишь, чтобы я не приближался, чтобы отвалил от тебя (Фил, как же так? почему сейчас?), и тебе нельзя вести машину; ты швыряешь об нее рюкзак, останавливаешь взгляд на крыше, и твоя ярость сменяется горем, ты заходишься в рыданиях, и ярость тут же возвращается. Тычешь в меня пальцем.

— Сегодня ничего не было. Меня здесь не было.

Это явно приказ. Это «сидеть». Фила больше нет, я шокирован, ведь я ничего не сделал, но ты срываешься с места и уезжаешь, подняв облако пыли, — будто во всем виноват я.

31

Вот за что ненавижу поминки. Ты выкладываешь на тарелку бутерброды и пиццу, а когда я беру крошечный кусочек пиццы с ветчиной (самой вкусной), смотришь на меня так, будто я оскорбил память твоего покойного мужа, ибо теперь, будучи мертвым, он ЛУЧШИЙ МУЖ, ЛУЧШИЙ ОТЕЦ, ЛУЧШИЙ ЧЕЛОВЕК НА СВЕТЕ. Я сижу в буфете один, наши свидания прекратились (ты же вдова), и я выплевываю пиццу в салфетку — перевод продуктов. Хорошо хоть однажды он осчастливил твою дочь рождественским подарком, потратил свое время, много драгоценного времени… однако все эти дифирамбы — лишь милая вежливая ложь, и пошел ты, Фил.

Как он мог так с нами поступить, Мэри Кей? Все шло хорошо: ты оставила его в прошлом, Номи давно догадывалась о грядущем разводе — и надо же было крысе снова все испортить… Нет, он не прыгнул под грузовик по дороге домой из радиостудии. Нет. Твой ленивый, эгоистичный (почти уже бывший) муж решил устроить себе передозировку в твоем доме. Чтобы дочь пришла из школы и обнаружила папочку. Никто не произносит вслух, но всем известно, что с наркотиками Фил обращаться умел и всегда завидовал Курту Кобейну, который умер в собственном доме от передоза. Однако ты женщина. Ты чувствуешь себя так, словно…

Это. Твоя. Вина.

И ты не права, Мэри Кей. Категорически не права.

Тебе должно быть гадко, и, может, так и есть, только откуда мне знать? Ты не разговариваешь со мной с тех пор, как сбежала со стоянки в Форт-Уорде. Мы признались друг другу в любви, занимались сексом, который становился все более регулярным и захватывающим… а теперь всему конец. Номи — конец. Мне — конец. Тебе тоже. Сбылась мечта ленивца Фила. Он — мертвая рок-звезда, он сейчас (возможно) на небесах, читает собственный некролог в журнале «Роллинг стоун» (помнишь, ты спрашивала, верю ли я в рай?), а я могу лишь стоять в углу твоей гостиной, макая хлеб в остатки хумуса с чесноком.

Обниму ли я тебя когда-либо вновь? Улыбнешься ли ты мне еще хоть раз?

Я смотрю на тебя. Ты вытираешь нос салфеткой, какая-то «нафталина» гладит тебя по спине, твоя дочь с потухшим взглядом сидит на стуле, даже не притронувшись к маленьким бутербродам на тарелке, и прогноз для нас весьма мрачен, — и пошел ты, Фил Димарко. Ненавижу тебя и тот день, когда ты появился в этом несправедливом мире.

Ты не должна чувствовать себя виноватой, и я своей вины не чувствую, Мэри Кей. Конечно, я купил для него фентанил (особенно темная стадия в моих ухаживаниях), но Оливер отобрал у меня таблетки. Да, я купил для Фила героин. Да, подбросил пакетики в его комнату, потому что Фил уже проходил через искушение наркотиками. Однако я человек рациональный. Даже я знаю, что твоя крыса умерла не от передозировки героином. Фил умер, потому что поехал в Поулсбо и раздобыл токсичного фентанила. Я не убивал Фила, и ты не убивала, хотя сейчас ты говоришь «нафталине», что подталкивала мужа к краю бездны.

Я хочу прекратить твои страдания, схватить тебя за плечи и велеть остановиться.

Люди разводятся каждый день, Мэри Кей. В расставаниях нет никакой трагедии, а вот твой муженек — настоящая крыса. Он что, не мог дождаться, пока съедет в какую-нибудь дерьмовую квартирку? Не-а! Он проглотил таблетки в твоем доме. Он мог бы уехать в лес или другое место, где местные творят грязные делишки. У меня сводит желудок, Мэри Кей. Даже Оливер в шоке и отпускает в мой адрес пассивно-агрессивные комментарии про то, каково быть «вторым мужчиной». Я велел ему почитать гребаный «Базовый текст», чтобы уяснить: выздоровление — это постоянный подъем в гору, и никто не виноват, особенно я. Он добил меня, сказав, что вместе с телом в Форт-Уорде на моей совести уже два трупа, а ведь Я НИКОГО ИЗ НИХ НЕ УБИВАЛ! Твой муж поступил со своей семьей отвратительно, Мэри Кей. Я бы так никогда не поступил. И ты тоже. Теперь ты скорбишь, и я хочу тебя утешить. Я уже три дня пытаюсь тебя утешить. Только ты всегда вздрагиваешь и отстраняешься, словно желаешь, чтобы вместо Фила умер я, хотя я подарил тебе счастье.

Знаю. Жизнь несправедлива. Я всего лишь хотел быть любимым. Я все сделал правильно. Абсолютно все. А теперь я теряю тебя, да?

Ты задеваешь чей-то стакан пива и срываешься.

— Черт возьми, Лонни, есть же подставки! — Лонни извиняется, ты снова плачешь. — Прости. Я сейчас… так зла, что убить его готова.

Лонни отвечает, что это естественно (когда «естественное» стало синонимом «хорошему»?), и советует тебе выпустить чувства наружу, но нет, Мэри Кей! Не слушай ее! Ты не готова его убить, потому что ты читала его чертову любимую книгу, как и я. Нам обоим известно: зависимость — это болезнь, а так называемые друзья (ты никогда не упоминала никакую Лонни) вовсе не на твоей стороне. Они не помогают — только усугубляют ситуацию, поддакивая в ответ на каждую твою ложь, как будто они все родственники Фила.

Что у него за семейка, Мэри Кей! Родители уже ушли, словно есть дела поважнее поминок сына, а брат даже не появился. Браво. В некрологе написали, что брат — известный лайф-коуч; видимо, поэтому не может позволить себе билет на самолет. Известный — значит, двадцать одна тысяча подписчиков, он далеко не Тони Роббинс[31], а я хочу, чтобы все вернулось в норму. Чтобы родители Фила вернулись во Флориду. Наверное, улетят завтра. Они уходили со словами: «Мы предпочитаем скорбеть в одиночку» — и черт вас дери, родственники Фила. Никто не любит похороны и больницы, однако все мы знаем, что иногда нужно заткнуться и идти. Поведи они себя достойно, может, тебе немного полегчало бы.

Ты чувствуешь себя настолько виноватой, что переписываешь историю и прячешься за новенькими розовыми очками.

— Он в самом деле был потрясающим… — Да брось, Мэри Кей. — Никто этого не осознает, но Фил отказался от карьеры ради семьи. — Вранье. Он не уживался с парнями из группы и больше не мог выдавить из себя ни одной песни. — Он был прекрасным отцом, возил нас в Сиэтл по выходным… — Снова ложь. Фил бежал побренчать на гитаре, пока вы с Номи покупали безделушки. Ты высмаркиваешься в салфетку. — Я должна была это предвидеть.

«Нафталина» обнимает тебя старушечьими руками, ты снова плачешь, а я чувствую себя виноватым за свою резкость. Терять близких нелегко, но, господи боже, Мэри Кей, тебе впору как следует разозлиться. Да, зависимость — болезнь, однако он был мужем и отцом, и вместо того, чтобы обратиться за помощью и позаботиться о себе, остаться в живых ради дочери, просто спрыгнул с повозки. Ты уходишь «припудрить нос» (неудачный выбор слов, учитывая обстоятельства), еще больше заливаясь слезами. Суриката застыла, сидя на диване. Уставившись на тебя. Она не плачет. Не позволяет себе плакать, иначе ты не успокоишься. Я беру еще один кусок пиццы, на этот раз побольше, складываю его пополам и запихиваю в рот.

Гномус толкает меня локтем в бок.

— Как жизнь? Куда пропал? Давно не видел тебя в зале.

Чертов Гномус. Мы же на гребаном поминальном обеде, а он опять о своем кроссфите. Берет стебель сельдерея и начинает им хрустеть.

— Не рискуй здоровьем, — говорит он. — Не то кончишь, как Фил.

Черствость этого болвана поражает, и я вынимаю изо рта кусочек красного перца.

— Всего лишь одна маленькая пицца.

— А ты когда-нибудь пробовал? — спрашивает он. Затем понижает голос до шепота. — Ну, героин.

— Нет, — говорю я. — А ты?

— Ни за что. — Его передергивает. — Не понимаю… Неужели люди не слышали об эндорфинах? Они что, не знают о существовании секса?

Худшие слова, которые можно произнести на поминках, однако Гномус напомнил мне о том, что еще три дня назад, в другой жизни, я наслаждался счастьем и сексом с тобой. Оглядываю комнату — ты еще не вернулась, а раньше ты никогда не уходила, не сообщив мне, где тебя искать. Ты пересекла комнату, будто меня не существует, будто хочешь, чтобы меня не существовало. И Суриката исчезла — тоже ушла. Я беру пластиковый стаканчик с вином.

— Точно, — говорю, уже усвоив урок и не желая тратить время на пререкания с упрямым ослом. — Пойду подышу свежим воздухом.

Тебя нет в уборной, а подняться на второй этаж я не могу, мы всё еще секрет, хотя со времени побега из Форт-Уорда ты меня даже не целовала, и я выхожу через боковую дверь на улицу — вдруг ты куришь. Ты когда-то курила заодно с крысой.