Кэролайн Кепнес – Ты меня любишь (страница 51)
— В общем, я помню тот момент… Когда ты только начинаешь осознавать мир… и видишь мальчика на детской площадке, он старается вести себя хорошо, потому что верит в Санту. А потом видишь его маму, у нее с собой сладости, на мальчике новенькие кроссовки… Разумеется, он верит в Санту. Потому что Санта приходит к нему каждый год. Так же, как у него есть основания верить, у меня есть причины для сомнений.
Ты берешь меня за руку. Ты больше не боишься встретить знакомых, и ты не просишь других подробностей моего дерьмового детства. Ты знаешь, что мне нужно твое тепло, и делишься им, а потом вздыхаешь.
— А у меня были куклы «Глэмор гэлз»[30].
— Я видел их у тебя в «Инстаграме».
Мне нравится, что я могу это произнести и ты не назовешь меня маньяком; и наша прогулка, наша беседа — это награда для меня за то, что вел себя хорошо, даже когда мир обходился со мной жестоко. Ты рассказываешь о худших в мире куклах: ни работы, ни увлечений, только бальные платья и пышные прически, а потом ты крепче хватаешься за мою руку.
— Кое-что мне все-таки нравится в моем муже.
Он уже бывший муж, и свидание у тебя не с ним, но ты в своем репертуаре. Вечно размышляешь. Вечно «ага».
— И что же?
— Хижина с крышей. Номи хотела ее на Рождество, и даже когда мы отказались воровать крышу, она твердила, что хочет в подарок только крышу, крышу, крышу. Фил вроде бы от нее отмахивался, а рождественским утром он вытаскивает из сарая гигантскую коробку. Понимаешь, он ведь никогда в жизни даже не прикасался к оберточной бумаге… И вдруг — крыша для Номи. Покрытая травой… он даже сделал несколько крошечных цветочков. Это был подарок не только для нее, но и для меня.
Мое сердце бледнеет, хотя минутой раньше алело красным, и у нас свидание, а ты смотришь в небо, хотя должна смотреть на меня, и я не могу вернуться в прошлое и построить для Номи чертов домик с крышей, а теперь она уже слишком взрослая, и ты вздыхаешь.
— Прости, — говоришь, — я болтаю чепуху.
— Вовсе нет.
И все же ты отпускаешь мою руку. Ты останавливаешься, и ты дрожишь от холода. Сейчас ты скажешь мне, что не можешь бросить мужа, и все из-за одного гребаного подарка, который он сделал на Рождество сто лет назад и который ничего не значит, потому что в праздники на подарки все горазды. Почему мужчин хвалят за то, что они раз в год вынули тарелки из посудомоечной машины и построили для дочери кукольный домик, как будто одно доброе дело компенсирует целый год жизни рядом с ЭГОИСТИЧНЫМ НАРКОМАНОМ? И тогда ты берешь меня за руки.
— Джо, я не могу притворяться, что его не существует.
Зато притворялась, что не существует меня.
— Я знаю.
— И не хочу обвинять его во всех смертных грехах.
Но он виноват.
— И не нужно.
— И не хочу одергивать себя каждый раз, когда о нем вспоминаю, потому что… знаешь, теоретически… ты можешь где-то с ним столкнуться.
Уже столкнулся!
— Я знаю.
Мое сердце колотится; покойная Меланда сейчас на небесах, а твой муж — нет. Он все еще здесь, и мне однажды придется с ним встретиться, придется рассказать, что мы с ним уже знакомы, и если я признаюсь в этом сейчас, тебе по крайней мере некуда бежать, ведь мы посреди леса.
— Вот что странно в наших отношениях. Я придумала новую версию себя, когда впервые говорила с тобой по телефону, придумала нам с Номи новую историю… Я его будто стерла. Однако большую часть моей взрослой жизни… он был со мной или где-то поблизости. Он — часть моих воспоминаний, и я не хочу тебе врать. И прошу, не закрывай мне рот каждый раз, когда я произношу его имя.
Большинство браков заканчивается разводами, и большинство женщин считает бывших мужей мерзавцами, однако ты — не из большинства. Ты чуткая.
— Не говори глупостей, Мэри Кей. Очевидно, что вас с ним многое связывает.
Ты целуешь меня.
— Ты просто потрясающий, Джо Голдберг.
Да, я такой! Фил уже достаточно испортил наш день, и мы снова шагаем. Идти легко, и я шлепаю тебя по заднице, а ты подпрыгиваешь. Тебе нравится. Я дразню тебя, мол, у нас в лучшем случае прогулка, на поход не тянет, а ты возражаешь, что холм скоро станет круче, а я недоверчиво хмыкаю; ты флиртуешь напропалую, и тут у меня звонит телефон. Чертов Оливер. Ты укоризненно смотришь на меня.
— Что, серьезно?
— Всего на секундочку.
— Я вот выключила телефон перед тем, как выйти из машины, Джо.
— Я не догадался.
— Смысл похода в том, чтобы отключить все гаджеты и наслаждаться моментом, понимаешь?
Я выключаю телефон. Ты улыбаешься, это хорошо; но ты вдруг вытаскиваешь из сумки фотоаппарат «Полароид», и я называю тебя обманщицей, а ты — хитрая лисица.
— Это же не средство связи, — говоришь ты. — Скажи «сыр»!
Ненавижу фотографироваться, да еще Меланда лежит где-то на заднем плане, а мир полон людей и подкастов о преступлениях, и все норовят кого-нибудь в чем-нибудь обвинить… Так и вижу адский заголовок: «УБИЙЦА ПОЗИРУЕТ ДЛЯ ФОТО НА ТРОПЕ, ГДЕ ПОХОРОНИЛ МЕСТНУЮ ФЕМИНИСТКУ».
Только я же не убивал ее, черт возьми, правда не убивал, а ты делаешь снимок и присвистываешь…
— Ого, отличная улыбочка!
Жизнь — для живых, это общеизвестный факт, и мы двигаемся дальше, а ты, взяв на себя роль гида, рассказываешь мне о бункерах, которые находятся за поворотом.
— Базу построили здесь более ста лет назад. Тут была последняя линия обороны Брементонской военно-морской верфи.
— Кровавая история?
Ты улыбаешься, как учительница, читающая лекцию школьникам.
— Здесь вели наблюдения, солдаты отслеживали радиосигналы приближающихся кораблей. Потом тут сделали лагерь для подростков из малообеспеченных семей… — А потом — место для секса. — Затем лагерь для моряков…
Ты смотришь на меня так же, как в первый день, когда ты рекламировала старику книгу Мураками, и я хочу поскорей окончить школу. Прямо сейчас.
— Ты и впрямь много знаешь про свой Форт-Уорд, Мэри Кей.
— Вопросы задашь позже, — говоришь ты. — Самое интересное случилось в тридцать девятом. Здесь располагалась радиобаза, где перехватывали военные донесения… В пятидесятых ее закрыли. — Ты задумчиво чешешь затылок, смотришь мне в глаза, проверяя, внимательно ли я слушаю. Внимательно. — Что ж, на этом лекция закончена, и могу добавить только… что мне здесь нравится. Это место напоминает нам о неизбежности перемен, пусть и не мгновенных. Взгляни на эти дурацкие бункеры!
Ты запрыгиваешь на высокую ступеньку, я присоединяюсь и выполняю приказ. Смотрю на дурацкие бункеры.
— А ведь они еще здесь, никуда не делись, — говорю.
— Ага. И я все думала… Знаешь, мне нужно быть как те самые солдаты. Надо построить такой бункер, на случай если произойдет что-то плохое, и вот… Мы здесь.
Я целую тебя, но ты уворачиваешься и хватаешь меня за руку, словно мы старшеклассники, и ведешь меня к своим любимым граффити («Бог убивает всех») и к большим коричневым эмодзи, которые тебе не нравятся. Ты показываешь нижние уровни бункеров, и я сжимаю твою руку, а ты сжимаешь мою в ответ.
— Я знала, что ты поймешь.
— Конечно, я понимаю. Я всегда тебя понимаю.
Мы стали ближе некуда. Наконец-то. Близость. Тропинка закончилась и превратилась в грязное месиво, а твой пучок распустился, и теперь волосы водопадом струятся по спине, и ты ведешь меня по крутым ступеням к маленькой грязной пещере, представляющей собой скорее просто яму в земле. Затем снимаешь свой черный свитер и вздыхаешь.
— Ну что, городской мальчик, признавайся, взял ли ты с собой одеяло.
Вот так.
Твое любимое место — теперь и мое любимое место, и у нас был секс в бункере Форт-Уорда, мы пообедали говядиной с брокколи (я подготовился), потом задремали, проснулись, снова занялись сексом и снова задремали, а пол из гребаного бетона — вот как нужно доказывать свою любовь.
— Ну давай, — говоришь ты, — я не отстану.
Ты выпытываешь, с кем я занимался сексом в старшей школе, и я рассказываю о школьном психологе, и ты потрясенно замираешь, а я заверяю тебя, что не ходил к ней на консультации, однако ты все еще потрясена. Я позволяю тебе сделать несколько снимков и сам фотографирую тебя, и мы возвращаемся на стоянку — там уже только наши машины, — и я готов сказать, что сегодня лучший день в моей жизни. Ты вручаешь мне фотографии.
— Ты, вероятно, хочешь их забрать.
Я открываю свою машину, ты открываешь свою. Ты включаешь свой телефон, я включаю свой, и ты вздыхаешь.
— Я так рада, что мы сюда приехали…
— Я тоже.
Твой телефон оживает, и мой тоже. Мои новости — вовсе никакие не новости: Оливер хочет больше стульев «Имс», Гномус хочет выпить пива. А твои новости ужасны. Я понял по тому, как ты слушаешь голосовое сообщение, ахаешь и отворачиваешься.
— Мэри Кей?