Кэролайн Кепнес – Ты меня любишь (страница 54)

Ты не прикасаешься ко мне. Не смотришь в глаза. Ты — зомби со вторым рядом зубов, и это зубы Фила, вечное напоминание о нем. Однако я буду терпелив. Я знаю, каково потерять человека, который тебе не подходил. Знаю, что тебе больно. И все же боль не дает тебе права причинять боль мне, но я не стану сейчас тянуть одеяло на себя.

В отличие от твоей дохлой крысы, я сильный человек. Более того, я хороший человек, который может поставить твои интересы выше собственных и принять тот факт, что ты переживаешь смерть Фила гораздо тяжелее, чем я. Ты теперь вдова. У тебя новый титул, и я тоже готов убить крысу за то, что он с нами сделал. Его парни заканчивают играть единственный написанный Филом хит, и аплодисменты громкие, нарочито громкие. Ты начинаешь плакать, закрываешь за собой раздвижную дверь, оставив меня на веранде одного, и если б ты связывала будущее со мной, то не закрыла бы эту дверь.

32

Я ушел домой. Выкарабкался. Я слушал Принса и немного Шинейд[32], терпел пятнадцать дней и семь часов — от тебя ни слова. Думал, все кончено, — но обманулся, лучшим из возможных способов. Ты позвонила в четверть второго ночи, плакала, и я позволил тебе выплакаться. Вскоре ты заговорила о родителях Фила («Они всегда относились ко мне так, словно я недостаточно хороша, и теперь винят меня»), потом снова плакала («Это я во всем виновата»), потом разозлилась («Как он посмел так поступить с Номи?»), потом опять корила себя («Надо было позаботиться о нем, надо было догадаться, что он на грани»). Я терпеливо слушал, Мэри Кей. Посоветовал тебе отпустить прошлое, и ты уснула, а я не сбрасывал звонок. Я не спал всю ночь, пока ты наконец не кашлянула.

— Джо?

— Доброе утро.

— Ты еще здесь?

— Конечно.

Ты сказала, что никто не был с тобой так же добр, и чертов домик с травянистой крышей летит ко всем чертям, и прошло уже две недели. Ты в трауре, по-прежнему чувствуешь себя виноватой. И я понимаю. О вашем разводе никто не знал, это осложняет дело, и вдруг ты пишешь, что забыла купить туалетную бумагу (ты вечно что-то забываешь), и я иду в магазин, покупаю тебе бумагу, приношу, и ты заглядываешь в пакет.

— Уф.

— Что?

— Правильный выбор.

Я в курсе — я же столько времени провел в твоем доме — и пожимаю плечами.

— Это лучшая, так что я даже не сомневался.

Делаю в голове пометку: купить эту дорогущую бумагу, прежде чем ты придешь ко мне домой. Затем открывается раздвижная дверь — это Гномус, который каким-то образом стал моим никчемным наперсником в раздражающем эпизоде нашей жизни в Кедровой бухте. Он хрустит костяшками пальцев, потягивается и вздыхает.

— Подтверждаю, что водостоки теперь чисты, Мэри Кей.

Ты — скорбящая вдова, друзья приходят на выручку («Спасибо, Шеймус, ты просто чудо»), и ты роешься в холодильнике.

— Ладно, мальчики, — говоришь ты, будто я — твой сын, а Гномус — мой школьный друг, — кто проголодался?

Он плюхается на стул — не мужчина, а четвероклассник.

— Я сжег кучу калорий, Мэри Кей. Могу поесть от души!

Я хочу, чтобы он ушел. Он изменился после смерти Фила. Похоже на реалити-шоу, где неудачник думает, что у него появился шанс, когда лидер гонки потянул мышцу и сошел с дистанции. Гномус конкурирует со мной за право быть хозяином этого дома, но я не принимаю вызов. Я люблю тебя. Я скучаю по тебе, я — твой мужчина, а он — одинокий кросс-фунтик, настоящий сексист, который всем своим видом показывает, что тебе нужна помощь мужчин, и вот он рядом. Только тебе не нужны мужчины. Тебе нужен я.

Вынимаю из сумки «Северные воды».

— Чуть не забыл, — говорю тебе, не ему. — Вот книга, о которой я рассказывал.

Другими словами — ГНОМУС, ПОШЕЛ ВОН. Он фыркает.

— Боже, Джо, вряд ли она сейчас в состоянии читать… Мы еще в себя не пришли, понимаешь?

Твой муж ему даже не нравился, но пререкаться с ним я не могу, он твой друг, хотя не сиди он здесь, мы бы поговорили о Яне Макгуайре, однако он здесь, так что ты просто улыбаешься.

— Спасибо, Джо…

Потом вскакиваешь, вспомнив про духовку. Для нас наступил критический момент. Ты испытываешь целый букет эмоций, нам нужно сблизиться, и я же не дурак, Мэри Кей. Я знаю, тебе необходим буфер. Вот почему ты пустила сюда Гномуса и ввела политику открытых дверей для полу-Меланд, которые неизменно появляются с запеканками в руках, — если эту дрянь никто не ест при жизни, почему ее надо есть, когда кто-то умирает? Гномус встает и выдвигает для тебя стул.

— Мадам, я настаиваю, чтобы вы сели.

Он — олицетворение патриархата, я хочу съездить ему по носу, и почему рядом нет покойной Меланды, когда она так нужна? Ты отказываешься занять стул. Перекладываешь лазанью ему на тарелку, и он передает ее мне.

— Для меня это уж слишком, Мэри Кей. Давай отдадим ее книжному червю, вдруг получится нарастить мяса на этих костях!

А тебе мое тело нравится таким, как есть… В коридоре возникает Номи.

— Чем пахнет?

— Лазаньей, — говоришь ты. — Будешь?

Она трясет головой.

— Я собираюсь в Сиэтл.

— Номи, лучше…

— Хочу встретиться с дядей Доном и тетей Пег.

Я видел Дона и Пег на поминках. Пожилая пара бывших хиппи, держат магазин гитар — ты рассказывала о них в тот день, когда чуть не проболталась мне о Филе. Ты ковыряешь нижнюю губу.

— Милая, ты была у них много раз.

Номи не понимает намек.

— Ну и что?

— Может, лучше побудешь с нами?

Она хватается за лямки своего рюкзака.

— Хочешь сказать, я им надоела?

— Нет, Номи, просто считаю, что тебе лучше остаться дома.

— Мама, — говорит она, и все мы думаем об одном и том же.

Что крыса Фил умер в этом доме. Что Номи нашла крысу. Ты обнимаешь Сурикату, а Гномус втихомолку накладывает себе порцию лазаньи гораздо больше моей, пока ты провожаешь Номи до двери, и торопливо жует, не закрывая рот, как пожизненный холостяк, как свинья, и ты никогда не узнаешь, сколько он съел на самом деле, а теперь ты за порогом. Пришла еще одна «подруга», и я не могу винить Номи за то, что она каждый день сбегает на паром. Ты возвращаешься мрачная, в руках чизкейк.

— Мэри Кей, — говорит Шеймус, — а ты не установила ту отслеживающую штуку ей на телефон?

Ты ковыряешь чизкейк в самом центре. У нас не было секса со дня поездки в Форт-Уорд, и ты сходишь с ума, как и я.

— Что?

— Ну, чтобы просто знать, где она.

Ты вонзаешь вилку в чизкейк — вот моя девочка!

— Я не устраиваю за дочерью слежку, Шеймус.

— Осторожность лишней не бывает. Ты в курсе, чем она там занимается? Она точно в Сиэтл ездит?

Давай, Гномус! Доведи ее до белого каления… Ты закипаешь.

— Честно говоря, Шеймус, если я где-то в жизни не напортачила, то это в отношениях с Номи. Она частенько ночует у Пегги и Дона.

Гномус проводит лапами по своей дешевой рубашке и поправляет на голове панаму — как я мог с ним когда-то «дружить»?

— Я лишь пытаюсь помочь, Мэри Кей. В магазине персонал справляется. На тренировку я уже сходил… В общем, если нужно будет проследить за Номи, с меня не убудет.

Ты только что потеряла мужа, а Гномус прикидывается паинькой, и ты похлопываешь его по руке.

— Я ценю твои старания, но мы сами разберемся.

Мне хочется выплюнуть лазанью, а он похлопывает тебя по руке в ответ.

— Не сомневаюсь, Мэри Кей.

— Я не виню Номи за то, что она сбежала. Там столько воспоминаний…

А у тебя тут проходной двор, потому что раздается собачий лай: у двери еще один доброжелатель. Ты выбегаешь, чтобы поприветствовать очередную «подругу»; это говноглазая мамаша. Наконец мы представлены должным образом; ладонь у нее как мертвая рыбина, а золотистый ретривер все еще меня любит — видишь, Мэри Кей? Собаки чуют хороших людей. Говноглазая Нэнси только что из похода, остаться надолго не может, однако ты предлагаешь ей чизкейк, и она корчит гримасу, будто увидела мышь, будто вдова не имеет права воткнуть вилку в собственный чизкейк. Нэнси повторяет, что ей некогда. Ты освобождаешь для нее стул, и она садится.