Кэролайн Кепнес – Ты меня любишь (страница 36)
Все это нечестно. Несправедливо. Я гашу фары. Сердце колотится. Сейчас до беды — один шаг, один полицейский, один любопытный бродяга или стайка буйных подростков. Однако сейчас январь, уже за полночь, и, слава богу, хотя бы время на моей стороне.
Выхожу из машины. Поблизости нет камер. Я замечаю крошечную хижину, о которой говорила Суриката, когда мы учили стариков обращаться с «Айфонами»; мох на крыше похож на ковер из леса для кукол Барби. Рядом начинаются тропинки, о которых ты мне рассказывала: одна — самый быстрый путь к бункерам, а мне нужна вторая.
Я надеваю кепку с фонариком — спасибо магазину товаров для туризма — и вытаскиваю Меланду из багажника. Мне здесь не место. Я Меланду не убивал, а Форт-Уорд — вовсе не парк развлечений, но твой голос звучит в моей голове, в моей душе. «В Форт-Уорде ни в коем случае не сходи с тропы, потому что там есть несколько крутых обрывов», — и подъем оказался круче, чем я ожидал, и черт тебя дери, Меланда, как же ты меня подставила…
Я ее не убивал. Я не виноват.
Изо всех сил стараюсь не покатиться кубарем с холма, и ты действительно не шутила насчет этого леса. Слава богу, первая часть тропы вымощена, а когда начинается каменистый склон, мне помогает то, что ты всегда рядом. Мои бедра горят (прости, Шеймус, но это похлеще твоих упражнений), в крови полно эндорфинов, и меня захлестывает злость. И печаль.
Я ее не убивал. Я не виноват.
Сердце стучит все чаще и громче, по лбу катится пот, и с каждым шагом, ставя одну ногу перед другой, я все устойчивее, мои мышцы приспосабливаются. На секунду я поддаюсь ярости. Гнев убивает эндорфины.
Мэри Кей, я, черт возьми, ни в чем не виноват. Я ничего дурного не сделал.
Я прохожу мимо ограждения из сетки, и черные камни на меня ополчились, они пытаются сбить меня с ног, однако я несгибаем и шагаю вперед, пока тропа не делает прыжок в сторону. Вижу слева пропасть — не такую глубокую, как хотелось бы, но сойдет и такая — и схожу с тропы. Я джентльмен, я стараюсь нести ее, а не тащить, хотя склон очень крутой (ты была права), и в конце концов выбиваюсь из сил.
— Прости, Меланда.
Бросаю тело, оно катится вниз, по пути с него слетает одеяло, и на меня накатывает ужас от того, что она натворила.
Я сбегаю по холму, чтобы снова завернуть труп. Не люблю открытых шкатулок.
Как ты и говорила, земля влажная и рыхлая («Я серьезно, Джо, не сходи с тропы!»), и я копаю землю лопатой — еще раз спасибо магазину для туристов — и голыми руками. Вспоминаю урок гончарного дела в третьем классе и поездку на пляж, когда мне было восемь или девять лет, — я копал и копал без устали, а крабов так и не нашел. Я роюсь в земле, как собака, как мой сын, как юная Меланда у моря, загорелая и полная надежд на будущее, похожая на молодую Карли Саймон, и под моими ногтями грязь, и грязь смешана с кровью.
Я не виноват, Мэри Кей. Я этого не делал.
Помогаю Меланде устроиться в ее постели, накрываю слоем земли и засыпаю опавшей листвой. Она хотела бы лежать здесь. Она хотела дать что-нибудь обществу (будущее за женщинами!), и ее инкубатор принесет плоды. Я горжусь результатом. Здесь она обретет покой, удобряя землю, которую так любила, что никак не могла покинуть.
Я сделал то, что должен был. Ее вечная обитель — моя работа, мое сострадание, мой пот.
Я касаюсь пальцами губ, касаюсь листьев над Меландой.
— Сладких снов, Руби. Покойся с миром.
Вытираю руки о рубашку — ее потом нужно будет сжечь. И тут меня ослепляет белый свет. Это не молния. Свет искусственный. А где искусственный свет, там и люди.
— Улыбочку, Голдберг.
21
Я узнаю голос — за мной следил Клубничный Убийца. Он один. Я один. Это мрачная версия стихотворения об одиноком человеке, который бредет вдоль кромки моря, не надеясь на спасение, и вдруг видит вторую пару следов на песке. Клубничный Убийца пришел не для того, чтобы меня спасать. Он пришел меня уничтожить. У него фотоаппарат, фонарик и пистолет — такова моя расплата за то, что, заботясь о Меланде, утратил бдительность. Расплата за то, что хотел упокоить ее душу. Я добираюсь до тропы, у меня перехватывает дыхание — неужели я здесь погибну?
— Я не… Это не то, что ты думаешь, — говорю.
Даже я понимаю, как глупо звучат мои слова, и я сам не раз слышал их в фильмах. Но я-то сказал правду. Клубничный Убийца направляет на меня пистолет.
— Повернись, руки за голову, друг мой. А теперь шагай. Не торопись.
Так выражаются копы, хотя коп не стал бы называть меня своим другом.
Смотрю на звездное небо и медленно иду вперед, чувствуя, как в спину мне упирается холодное дуло. По тропинке, усеянной кочками и рытвинами, мы спускаемся к стоянке. Это всё? Вот так и придет мой конец? Лав победила? Я запинаюсь о камень и теряю равновесие, Клубничный Убийца хватает меня за плечо. Я выпрямляюсь и снова шагаю в темноте. Неужели я вернусь в тюрьму? Я уже планировал нашу с тобой свадьбу, а теперь этот мягкотелый болван меня просто похоронит?
Наконец в поле зрения появляется стоянка, на ней очертания двух машин. Сейчас бы устроить побег, но впереди широкая дорога, а я на прицеле у этого урода. Потом, прежде чем я успел представить будущее рядом с тобой и сделать марш-бросок в сторону леса, мой затылок взрывается болью, и рождественские огни в небе разом гаснут.
Просыпаюсь с шишкой на затылке, в горле пересохло. Темно, вокруг непроглядная темнота, но я точно не у дверей в райские кущи. Чувствую запах крови и вкус пончиков, хочу домой, только я уже дома. Я в своей «Комнате шепота», и затылок пульсирует.
Я блуждаю во тьме, возможно истекая кровью. Недавно здесь умерла Меланда, земля ей пухом; неужели я следующий? Нет, я не стану следующим. Я тебе нужен. Прошло несколько часов (кажется), и ты, должно быть, прочитала послание Меланды и, должно быть, сейчас отчаянно нуждаешься во мне, ищешь меня, и я поднимаюсь на ноги. Колочу по стене, измазанной кровью (осторожно, Джозеф), и мои вопли перекрывает пение («Меня называют космическим ковбоем…»[24]); Клубничный Убийца оказался одним из тех засранцев, которые знают эту складную песенку наизусть. Он играет на моей гитаре (по крайней мере, пытается), а я сильнее барабаню по стеклу, как покойная Меланда. Гитара стихает, и тут же включается свет.
Его волосы гладко зачесаны назад, больше никакой кепки с эмблемой регаты «Фигави». Он качает головой и говорит:
— Ох, боже мой, боже… Тебе не мешало бы здесь прибраться.
Кровь не моя, беспорядок не моих рук дело, и здесь погибла женщина, взгляни на ее послание. Одинокая белая женщина. Меланда словно предвидела будущее, словно знала, что мне понадобится напоминание, — но я не настолько сломлен, как она.
— Слушай, — говорю я, — произошло большое недоразумение.
— То есть ты не бросал труп с обрыва, друг мой?
И да, и нет, но сначала мистер Муни посоветовал бы изучить своего врага.
— Кто ты?
Он делает пассы руками, как хиппи на караоке-вечере в «Пегасе».
— Оливер Поттер. Есть музыкальные пожелания?
Нет у меня пожеланий, и шутка его мне не нравится; он вертит в руках мою гитару, и у него тонкогубая улыбка Патрика Бэйтмена из «Американского психопата», Мэри Кей, в его жилах ледяная вода. Он издевается надо мной («Кто настраивал эту гитару?»), а мне нужно сосредоточиться.
Я бывал здесь раньше и выбирался («Освободи себя, Джозеф. Ключ у меня»). Он ударяет по струнам, микрофон издает громкий свист, Оливер морщится.
— Прощу прощения, друг мой.
Настоящие психопаты не бывают столь обходительны. Оливер лишь притворяется психом. У него есть «Глок» — рядом ствол, барабан револьвера, — однако мое оружие куда лучше. У меня есть мозги.
— Итак, — говорит он, — просвети меня, Голдберг. Ты убиваешь лучшую подругу… — Ложь. Я не убивал Меланду. — А потом покоряешь сердце мамаши-библиотекаря игрой на шестиструнке. Затем Лав начинает тебя ревновать, и вот вы снова вместе. Таков твой план?
Его теория как царапина на пластинке, он промахнулся. Мне не нужна Лав. Мне нужна ты. Вот для чего я в клетке: я должен учиться, должен столкнуться с тем, против чего я боролся, ведь я действительно чувствую вину за то, что забыл о прошлом, что не скучаю по сыну, как раньше, что смирился с нашим разрывом. В интернете об этом куча мемов. Жить — значит меняться. Однако меняться нелегко. Взять хотя бы кровавое послание покойной Меланды. У нее так и не получилось. Меланда не смогла стать тем, кем хотела. А я смогу. Оливер настраивает мою гитару и усмехается («Одна струна вот-вот лопнет, Голдберг»), а я не лопну. Я изучаю врага: его футболка старая, но не винтажная. Нет, он не отдал за нее четыреста баксов в итальянском бутике. Он вырос в этой футболке. Я вижу потертости. И жирные пятна. А еще логотип «Лодочная Бакстера» — наверное, какая-то прибрежная свалка во Флориде. И пожимаю плечами.
— Если честно, никакого плана нет.
— Что ж, — говорит он, стараясь походить на социопата (или психопата?), — как по мне, с пожилой красоткой из библиотеки ты прогадал. Слишком много багажа. Да и Лав не из ревнивых. Лучше б ты придерживался первого плана, который, как я полагаю, заключался в том, чтобы вернуть ее при помощи музыки.
Ты не пожилая. Ты хитрая. Ты лиса. А я не Фил.
— Что за Бакстер?
Оливер опускает взгляд на свою футболку, словно забыл, что надел ее, — и теряет свою уверенность. Я приободряюсь, он теребит край футболки.