Кэролайн Кепнес – Ты меня любишь (страница 37)

— Ну, вообще-то, — говорит, — я работал на Бакстеров в старших классах; они были первой семьей, которой я принадлежал, еще до Квиннов. У нас с тобой есть кое-что общее.

— Я Квиннам не принадлежу.

— Мечтать не вредно, друг мой. Видишь ли, главное в жизни — понять, что ты кому-то принадлежишь, и увидеть в этом скрытый потенциал. Я написал сценарий о Бакстерах. Дерьмовый, конечно, зато благодаря ему у меня появился собственный агент — он рассмотрел во мне искру таланта.

Я думаю о Меланде, лежащей под искрами звезд, и о животных, которые уже могли добраться до ее тела, — а Оливер, прости господи, писатель… Я подыгрываю. Говорю то, что он хочет услышать: мол, я работал в книжном еще в школьные годы, но никогда не думал, что владелец магазина в некотором роде владеет и мной. Он радостно кивает — писатели на самом деле не хотят писать. Они хотят быть правыми в каждой гребаной мелочи.

— Да, друг мой. И кстати… у тебя милые коты. Целых три. Сильный манифест.

Не коты, а котята, ублюдок, и я склоняю голову в приступе фальшивого стыда. Писатели всегда нарциссы, их хлебом не корми, только дай поговорить о себе, поэтому я спрашиваю Оливера, откуда он родом, и он отвечает, что вырос на полуострове Кейп-Код в Массачусетсе.

— Ты хоть знаешь, где это, Голдберг?

Пошел ты, я не тупой.

— Ага. И как ты познакомился с Квиннами?

Ему нужно все контролировать (типичный писатель), поэтому он крутит колки на гитаре.

— Как ты вообще на ней играешь, Голдберг? Струны сильно перетянуты. — У плохого теннисиста тоже всегда виновата ракетка. Оливер ставит гитару на пол, и теперь, видимо, нужно притворяться, что он ее не трогал. — Для человека в клетке ты выглядишь довольно спокойным.

— Ты верно подметил, — говорю. Писателей надо хвалить. — Формально дом принадлежит Квиннам, так что мне следовало ожидать чего-то подобного.

— Да ладно, с этой гнилой коробкой тебя явно поимели.

— Ты шутишь? Только взгляни, какие виды открываются из окна!

— Да уж, Голдберг… Ты живешь в доме на острове. Из твоего окна вид… на другую часть острова. Тебя обвели вокруг пальца, друг мой.

ХВАТИТ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ СВОИМ ДРУГОМ, УРОДЕЦ.

Я спокойно сообщаю ему, что дом выбирал сам, что район Уинслоу идеален и неподалеку есть все необходимые магазины. Он поглаживает подбородок — почему у плохих парней всегда такие мощные подбородки? — и говорит, что купил бы дом в Линвуде или Рокуэй, — и вот еще одна особенность социопатов, Мэри Кей: они любят обсуждать недвижимость. Я терпелив. Цель — свобода, поэтому я соглашаюсь с ним, хотя и не согласен. Он снова берет в руки гитару — о нет! — и опять сетует на плохие струны; похоже, гитары умеют пробуждать в людях худшее.

— Ладно, Голдберг. Будем реалистами. Куда здесь можно сходить?

— Куда угодно. Главная улица буквально за углом. Та, на которой мы впервые встретились.

— Главная улица? Ты имеешь в виду старушечий переулок с тремя винными барами, которые закрываются в одиннадцать? Это главные местные заведения? Ты ведь жил в Лос-Анджелесе, друг мой. Признайся. Будь честен.

Я хотел бы разбить стекло и выбросить Оливера из окна за то, что он осмелился ругать наш с тобой дом.

Оливер вынимает из кармана мои ключи.

— Хорошо, — говорит он. — Твоя история мне известна. Полагаю, будет справедливо, если ты узнаешь мою. Главные аккорды следующие. Родился и вырос на мысе. Ожоги на запястьях от фритюрницы. Переехал в Эмерсон, написал несколько хороших пьес и несколько не очень хороших. — Все его пьесы — отстой. — Добрался до Лос-Анджелеса, написал часть эпизода для спин-оффа к сериалу «Закон и порядок». Должен был стать сценаристом «Закон и порядок: Лос-Анджелес», но проект свернулся… — Как и его карьера. — Ждал другой работы. Поддерживал связь с консультантом сериала, детективом. Он предложил мне тоже заняться расследованиями, чтобы получить ценный для писателя опыт. — Как будто мне вообще есть дело до его биографии. Писаки вечно держат читателей за дураков. — Так я и стал детективом. Вскоре ко мне присоединился мой брат Горди, он тоже переехал на Западное побережье. — Вот и поворотный момент: упоминая брата, Оливер впервые не выглядит растерянным и самовлюбленным. Он гордится тем, что помог брату, и вздыхает. — У меня был наставник. Была работа. Но Квинны сделали с нами то же, что и с тобой, друг мой.

— И что же, Оливер?

— Мы с Горди хорошо ладили с Эриком. Он был моим наставником… — Скажи еще разок, Оливер. Интересно, я тоже все время повторяюсь? — Квиннам понадобились услуги Эрика из-за их паршивого сынка Форти. Эрик взял за правило делать для Квиннов все, что попросят, кроме помощи Форти.

Я сверлю ублюдка взглядом.

— Ты же в курсе, что моего ребенка назвали в его честь?

Вот почему я говорил Лав, что не стоит давать сыну такое глупое имя со скверной репутацией.

— Да, друг мой, и я тебе сочувствую. Честно. — Затем он вздыхает, явно желая поскорее вернуться к своей истории. — Короче… — Короче уже не получилось, Оливер. — Эрик отказался от поручения. Квинны сделали финт и обратились ко мне и Горди. С тех пор мы работаем на них.

— Отличная байка.

— Джо, Джо, Джо, я вовсе не злодей. Я ненавижу Квиннов не меньше твоего. Видел бы ты, куда меня поселили! В этом второсортном мотеле матрас такой тонкий, что уснуть почти невозможно; теперь у меня отваливается спина, и я даже не могу правильно натянуть струны на твоем чертовом «Гибсоне».

— Так подай жалобу в отдел кадров.

— Слушай, друг мой, я лишь хочу доказать тебе, что Квинны держат меня в клетке, как и тебя. Они дали мне работу. Дали тебе эту гребаную коробку. И они владеют нами, Джо.

Я начинаю вести себя как покойная Меланда. Ничего не могу с собой поделать.

— Оливер, я в клетке благодаря тебе. Мы в разных обстоятельствах.

— Издеваешься? Я спас задницу Форти от обвинений в изнасиловании, прежде чем он загремел в тюрьму. Ты попался из-за его сестры. Мы помогали их драгоценным испорченным детишкам. И получили за это деньги.

— Я не попался из-за сестры, Оливер. Я любил ее.

Он улыбается.

— А твоя библиотекарша про нее знает? — Я игнорирую вопрос, и он вздыхает. — Ты говоришь, что хочешь выйти. Но действительно ли ты хочешь именно этого?

— Да, совершенно уверен. Выпусти меня. Здесь плохо пахнет.

— Я пытаюсь показать тебе полную картину, друг мой. Почему ты поселился на этой болотной кочке?

— Я сам так решил. Квинны тут ни при чем. Я хотел уехать из Лос-Анджелеса, хотел жить здесь и выбрал этот дом.

— То есть, — говорит он, — ты бросил сына по собственному желанию?

— Черт возьми, Оливер. Не передергивай. Альтернативы не было, и ты это знаешь.

Оливер кивает, довольный собой.

— Болото наконец озарилось светом…

Оливер такой же, как покойная Меланда, Мэри Кей. Не верит, что люди могут расти и меняться, а я не желаю смотреть, как мою жизнь анализирует писака-неудачник и по совместительству взломщик, и я опять с ним соглашаюсь — это неприятно — и спрашиваю, что будет дальше. Любой хороший писатель обязан знать ответ на такой вопрос, но Оливер как литератор несостоятелен.

— Всему свое время, — говорит он. — Для начала мне нужна информация. Какое у тебя волшебное число?

— Ты имеешь в виду, сколько мне заплатили? Оливер, меня держали под дулом пистолета. Мне пришлось подписать договор.

— Да-да-да. Так сколько стоит ребенок? Восемь миллионов? Десять?

Вот почему я в клетке. Оливер не так уж и промахнулся, он отчасти прав. Я взял деньги. Хотя сына не продавал.

— Четыре миллиона, — говорю я. — Плюс дом.

— Дом, который купили они.

— Документы на мое имя.

— Так мило с их стороны, да? Мой «Мерседес» тоже оформлен на меня. Загвоздка в том, что, если перестану работать на Квиннов, я не смогу платить за машину. — Я не хочу стать таким, как Оливер, и я не Оливер. — Ладно, теперь десерт. У меня есть видео с тобой и мертвой цыпочкой… — С женщиной, а не цыпочкой. Я говорю, что не убивал ее, и он вздыхает. — И все же, друг мой, если я сейчас позвоню местным копам и приглашу их в комнату, залитую кровью…

— Я ее не убивал.

— Не имеет значения, Голдберг. Важно, как все выглядит со стороны. А теперь слушай внимательно. Я отправил фотографии своему брату Горди, однако он пока не показывал их Рею. Когда Рей увидит снимки, ты отправишься в тюрьму, а я останусь без работы. Квиннам больше не нужно будет следить за тобой, и они победят.

— Что ты задумал, Оливер?

Он ерзает в кресле, как любой писатель-дилетант, собирающийся поведать очередную дурацкую историю, а я — кукловод, поэтому изображаю заинтересованность. Хочу ему подыграть. Хочу выбраться отсюда и быть с тобой.

— Мы не на той стороне трастового фонда, друг мой. Квинны нас подобрали. Они видят наш потенциал, наши мозги и с удовольствием нас раздавят, потому что их собственные дети никогда не могли похвастать такими же способностями. В клубе богатеньких деток мы не состоим и никогда туда не попадем, зато можем основать свой. Клуб бедных мальчиков, если угодно.

— Оливер, я ничего не понимаю. Зачем нам какой-то клуб?

Он начинает оправдываться — мол, я не должен вступать только из чувства вины.

— Мы выручим друг друга. Я не расскажу Рею про твою мертвую цыпочку, а ты в ответ поможешь мне, потому что тебе, друг мой, заплатили чертовски больше.

— Ты хочешь денег.

— Моя мама болеет, и я несколько ограничен в средствах. — В нем снова проглядывает человечность, как и при упоминании брата, и он отводит глаза. — У матери нашли чертов рак, и этот рак обходится чертовски дорого.