Кэролайн Кепнес – Ты меня любишь (страница 34)

Киваешь на мое большое красное кресло.

— Сядь, — говоришь мне, словно отдаешь команду собаке. — Сидеть.

Больше ты не произносишь ни слова. Стягиваешь блузку через голову, и перед моими глазами всплывают картинки: я впервые дрочу (Бланш Дюбуа[23], ты моя любовь навеки), я впервые вижу настоящую женщину обнаженной (моя мать упала в ванной, и внизу у нее оказались волосы, а вверху — грудь), я впервые занимаюсь сексом (миссис Моника Фонсека), — а еще Сэм Кук из проезжающей мимо машины, и песни «Иглз» летней ночью, когда их любят даже те, кто ненавидит «Иглз».

Ты пришла не за тем, чтобы меня арестовать, и хотя ты даже не понимаешь, сколько я трудился ради этого, вот ты здесь, снимаешь юбку, стягиваешь колготки (О боже, Джо. О боже…), и твоя мураками так близко, что я чувствую ее запах. Ты садишься на диван, я порываюсь встать, но ты приказываешь сидеть и смотришь на мои брюки, поэтому я расстегиваю ширинку — можно? Да, можно.

Твои глаза следят за дорогой, твои руки на руле, мы мчимся в загородный домик, и твои соски набухают (О боже, Джо. О боже…), и страницы твоей книги слиплись. Они были скрыты, как твои ноги под колготками, а взгляни на себя сейчас. Ты открыта. Трепещешь. О боже, Джо. О Джо. Ты запускаешь пальцы внутрь — для меня, из-за меня…

Я снова хочу подойти. Хочу быть ближе, а ты снова меня останавливаешь. Сидеть.

Ты не впустишь меня сегодня, ты все еще замужем, но я внутри тебя, в твоей голове, и ты пришла, чтобы научить меня, а я твой ученик, и весьма прилежный. Этот палец там, большой здесь — и твои колени подгибаются, ты финишируешь первой (девочки вперед), сворачиваешься в клубок и прячешь лицо в красной подушке. Ты знаешь, что я близок, и ты наблюдаешь, твои глаза над красной подушкой, и я кончаю от твоего взгляда.

Ты вздыхаешь.

— О боже, Джо…

Мы молчим. Мы не двигаемся. Наши тела гудят. Воздух загустел от нашего пота, нашего дыхания. Мне тебя обнять? Пожать тебе руку? Я хорошо тебя изучил и все же не знаю тебя обнаженной, и тебя привели сюда множество дорог — вдруг ты испугалась? Вдруг я уже превращаюсь для тебя в анекдот? Мол, и вот однажды я появляюсь у него на пороге и трогаю себя, пока он дрочит, — тогда-то я и поняла, что пора к семейному психологу. Уровень серотонина резко падает. Что мне сказать? Что мне делать? Принести воды? Накормить ужином? А потом ты смеешься.

— Ну вот, теперь мне неловко…

— Не вздумай. Мне понравилось.

— Правда?

— Правда.

Ты — лисица, а лисам необходимо двигаться, поэтому ты поднимаешь свои колготки с пола и говоришь мне, что ничего подобного не делала (ты считаешь себя обязанной это сообщить). Я иду к тебе через комнату и забираю у тебя колготки. Вдыхаю аромат хлопковой вставки, которая прикасалась к тебе весь день напролет. Впрочем, я джентльмен. Ты хочешь одеться, поэтому я возвращаю тебе колготки, и ты хохочешь.

— Грациозно надеть колготки невозможно.

Я провожу рукой по твоему бедру.

— Вынужден не согласиться.

Ты отстраняешься, я убираю руку. Ты натягиваешь колготки и поправляешь прическу.

— Ничего себе, — говоришь. — Не знала, что ты играешь на гитаре.

— Немного. — Надо было спрятать чертов «филеденец». — И это не серьезно. У меня еще есть гобой. И флейта.

Ты улыбаешься.

— И ты играешь на них одновременно, да?

Мы снова улыбаемся — я вытащил нас из ямы. Веду тебя к дивану, к нашему красному ложу. Мы сливаемся друг с другом. У тебя тихий, испуганный голос.

— Я не знаю, что теперь нужно сказать…

— Можешь ничего не говорить.

Словно снег на Кедровую бухту, опускается тишина. Мы познаём, каково быть наедине. Ты чувствуешь то, что чувствую я. Тепло. Безопасность.

Может, не стоит признаваться, однако ты здесь. Ты пришла.

— Когда мы впервые поговорили по телефону, прежде чем начать работу в библиотеке… я купил кашемировый свитер.

— Правда?

— Правда. Тогда я этого не осознавал, но я пришел домой, надел свитер, и возникло чувство… напоминающее о тебе.

— Как тебе известно, этот свитер мне нравится.

В комнату вальяжно входит Оньк, и ты сияешь.

— О господи, — выдыхаешь ты, — в жизни он еще симпатичнее. Иди сюда, малыш…

Оньк покидает комнату (гребаные кошки), и ты прижимаешься к моей груди, а я целую твою макушку.

— Наши котята милые.

Ты гладишь мою грудь.

— Мне нравится, как это звучит. Наши котята…

В девяностые мы могли бы так же лежать на пляже, а в девяносто лет будем так же лежать на больничных койках, и в нас соединяются юность и старость. А потом ты похлопываешь меня по руке.

— Джо, мне, вероятно, лучше уйти.

Я удерживаю тебя.

— Тебе, вероятно, лучше не говорить «вероятно» так часто.

Я получаю «неуд» по разговорам на подушке, а ты выскальзываешь из моих объятий, встаешь и надеваешь юбку. Как мне тебя остановить? Ты надеваешь одну туфлю, тянешься к другой и вздрагиваешь.

— Что это за шум?

«Комната шепота» не пропускает звук (почти), и лучше бы шумела не собачка.

— Видимо, у меня завелась мышь.

— Тогда можешь не волноваться, Оньк разберется. Похоже, он среди вас самый крутой.

Ты уже полностью одета, а я еще лежу на диване — большая ложка, оставшаяся без маленькой ложечки — и не могу прочитать выражение твоего лица. Это вина? Сожаление? Ты что-то бормочешь про гуманные мышеловки, будто даешь советы в сообществе образцовых домовладельцев на «Фейсбуке», а я киваю, будто мне сейчас есть дело до гребаных мышей.

Я встаю. Прикоснуться к тебе? Обнять тебя?

— Ты не проголодалась?

Ты снова вздрагиваешь и говоришь, что тебе, вероятно, пора уходить, а потом смеешься из-за моих слов про «вероятности», и мне, вероятно, пора строить машину времени, потому что я все испортил. Последствия.

— Видишь, Джо, вот в чем проблема. — Ты открываешь дверь, приоткрываешь рот, смотришь на меня, отворачиваешься. Просто скажи, Мэри Кей. — Тебе, вероятно, лучше не быть таким идеальным… Хм… До скорого, да?

— Да, — говорю я. — До скорого.

К нам подкрадывается Ушк, трется о твою ногу, а ты поднимаешь его и воркуешь:

— Господи, Ушк, ты самый милый! Ты лучший в мире котик, да, ты такой…

Ты ошибаешься: Ушк — самый прилипчивый, а самый милый — Чески. Однако я не ставлю под сомнение твои слова, и ты уходишь прежде, чем я брякну очередную глупость, — и ура! Ты назвала меня идеальным, и я планирую таким и оставаться. Будь я твоим котом, меня звали бы Идеал.

Дверь закрывается, и я прислоняюсь к ней лбом. Я хочу, чтобы ты принялась колотить в дверь и просить меня о продолжении, но я сдерживаюсь. Идеальные мужчины не страдают жадностью. Они умеют испытывать благодарность. Я иду на кухню и, открывая шкафчики, воспроизвожу в голове каждую наносекунду нашего (почти) первого раза. Кладу на тарелку кусок пережаренного лосося и почерневший стейк. Ставлю на поднос кетчуп «Хайнц». Добавляю пару кексов — и роскошный ужин готов.

Бросаю взгляд на красный диван. Ты была там. Скоро ты придешь опять.

Открываю дверь в подвал. Поднос тяжелый, и каждый шаг дается непросто. В то же время упасть я не боюсь. Ведь я не иду. Я плыву, не касаясь пола. Идеально.

Потом я начинаю спускаться по лестнице — и останавливаюсь. Что-то случилось. В комнате тихо. Безжизненно.

А потом я вижу Меланду. Она лежит в «Комнате шепота» ничком. На полу, на стеклянных стенках кровь, телевизор валяется рядом. Его экран разбит.

Я роняю поднос и кричу:

— Меланда!

Нащупываю в кармане ключ, бухаюсь на колени рядом с ней… и я опоздал. Она использовала осколки от экрана, и там кровь, столько крови, и я трясу Меланду за плечи. Цепляюсь за надежду.

— Меланда, — шепчу я, — ты меня слышишь?