Кэролайн Кепнес – Ты меня любишь (страница 32)

— Хорошего тебе дня!

Мой день уже удался благодаря тебе. Ты любишь меня, и нужно купить клубнику в шоколаде для Меланды (ха!) — только посмотри, как она помогла тебе, мне, нам; и я несу твою коробку в руке, в голове крутится песня Сэма Кука «Ты небом послана мне», и мир станет гораздо счастливее, если все будут слушать музыку, а не глушить мысли подкастами. Я приезжаю в город и снимаю наушники. Сегодня в кафе играет музыка (Боб Дилан), в воздухе революция, в моих руках клубника. Мурашки бегут по коже.

Мы заплутали в блюзе твоего Фила, и ты была замужем, когда мы познакомились, но ты сделала мне подарок и скоро разведешься, а я помогаю тебе выбраться из тупика неудавшейся, тоскливой жизни. Я тебя спасаю! Ты будто знала, что случилось с Меландой, и теперь я могу не расстраиваться из-за нее, ведь ты и не хочешь возвращаться к прежнему.

Да и зачем возвращаться? У тебя есть я.

Открываю коробку и смотрю на шесть красных ягод на красном ложе, на шесть мураками, покрытых шоколадом. Протягиваю руку к твоей коробке, которая теперь моя, — и тут на меня налетает чье-то гребаное тело. Коробка падает, а этот придурок в «Адидасах» уставился на меня с такой физиономией, как будто я сам виноват.

— Чувак, — говорю я. Настолько зол, что говорю «чувак». — Какого черта?

Он не отвечает и не двигается с места, и мне это не нравится, Мэри Кей. Он мне не нравится.

— Извини, — говорит он. — Маленький тротуар… Мир тоже маленький, друг мой.

Я ему не друг, и он не один из нас. Он здесь не живет. Вижу по лицу. Я подхожу к нему, это мой город, и он медленно качает головой, как бандит из второсортного боевика, словно парень в кроссовках «Адидас» и потрепанном свитере может хоть кого-то напугать.

Мальчишка на скейтборде проезжает по одной из моих ягод, а тот, кто выбил их у меня из рук, подходит ближе.

— Отличный подарок, — говорит он. — Если хочешь признаться в вечной любви, нужно дарить фрукты. У тебя и правда хороший вкус, Голдберг.

Небеса надо мной разверзлись. Он назвал мою фамилию.

Он полицейский? Ищет пропавшую собаку?

Я ничего не делаю. Ничего не говорю. Я ничего не знаю, а он смеется.

— Не волнуйся, — говорит, — у женщин хорошего вкуса не бывает. Правильно, Голдберг? — Я могу вырубить его прямо сейчас. Сжимаю кулак. — Знаю, что ты вспыльчив. — Нет, черт возьми, больше нет. — Перейду к делу. Я приехал, чтобы передать послание от наших общих друзей Квиннов.

Квиннов? Семьи Лав? Нет. Начался новый год. Новая жизнь.

— Ты кто такой?

— Послание довольно простое, Голдберг. Держись подальше от Лав. Держись подальше от Форти.

— Не знаю, кто ты, но явился ты зря. Потому что я и так держусь от них подальше.

— Голдберг, — говорит он, — будь осторожней с «Инстаграмом», иначе кончишь, как маленькая клубничка. Ферштейн?

Я смотрел сторис Лав, потому что БЫЛО ГРЕБАНОЕ РОЖДЕСТВО, ОНА УКРАЛА МОЕГО СЫНА, А ОН ПРИКАЗЫВАЕТ НЕ СМОТРЕТЬ НА МОЕГО СЫНА, и я спрашиваю, кто его послал. Он хихикает.

Подбираю пустую коробку.

— Ты тоже, мать твою, держись от меня подальше. И от моей семьи.

Он подступает ко мне.

— На твоем месте я бы так не разговаривал, Джо.

— Ты заявился сюда. Приказы мне раздаешь, разглагольствуешь о моей семье, черт возьми, а я тебя даже не знаю…

Ублюдок фыркает.

— Семья, — говорит он. — Одно слово — семья, друг мой.

— Как тебя зовут?

— Слушай, ты не член семьи Квинн, Голдберг. А я работаю на семью Квинн. Я здесь от их имени. Считай меня своим коллегой.

— Я на Квиннов не работаю.

— Ну да, — говорит он, — а на чьи деньги ты себе дом купил? — Я не отвечаю, потому что он и так знает чертов ответ. Свинья. Сноб. — Разница между нами в том, что семья на моей стороне, а не на твоей. Понял? В общем, оставь в покое свою бывшую и не лезь в интернет. А если не успокоишься… — Он давит ботинком ягоду клубники и смотрит на меня. — Ясно?

Затем переворачивает кепку козырьком назад и уходит, а я позволяю ему уйти. У меня нет другого выбора.

18

Не могу выбросить из головы изувеченную, истекающую кровью ягоду (что еще известно Клубничному Убийце?). Меланда делает приседания с подскоком — что, черт возьми, происходит? Я был с тобой, ты была со мной, и вот теперь твоей клубники нет, я не успел съесть ни одной ягоды, и Меланда не ест совсем. Она утверждает, что постится телом и душой, и наверняка лжет. В ее долбаной голодовке нет ничего духовного, она просто хочет стать стройнее тебя, а я не хочу, чтобы она жила здесь.

И все-таки она здесь.

И она другая, Мэри Кей. Меланда только что закончила «Историю Анжелики Хьюстон» (также известную как «Преступления и проступки»), ей ударили в голову эндорфины, она без конца болтает про «Руку, качающую колыбель», оправдывая героиню Ребекки Де Морнэй («Ну а кто бы не спятил, работая на образцовую мамашу, которая замужем за лучшим в мире мужчиной?»), а вот «Одинокая белая женщина» ее доконала («Ну а кто бы не спятил, глядя на Бриджит Фонду и ее лебединую шею?»).

Она не перестает трещать, а я не могу не думать о Клубничном Убийце. Ну почему всем так не терпится встать у нас с тобой на пути? С приседаниями Меланда закончила. Она вздыхает.

— Насчет фильма «На пляже» ты оказался прав, Джо.

— Я пойду наверх. Ты вроде бы чувствуешь себя нормально.

— Подожди, — говорит она. — Я не шучу. Ты был прав, Джо. Ты во многом прав. — Извини, Меланда, я не отморозок, который выходит из себя, когда его признают в чем-то правым. — Я не плачу в том месте, где умирает Барбара Хёрши. Знаешь почему?

Мне все равно, как всегда.

— Почему?

— Потому что она заслуживает смерти, Джо. Она украла парня своей соседки. — Меланда делает наклон, касается пальцев ног и, как Джейн, мать ее, Фонда, принимается прыгать и хлопать в ладоши над головой. Хлопок. Прыжок. Хлопок. — Я хочу поехать в Миннесоту, Джо. Я готова.

Вроде бы хорошие новости. Она хочет уйти, и я хочу, чтобы она ушла, а ЖИЗНЬ ДОЛЖНА СТАНОВИТЬСЯ ПРОЩЕ, КОГДА ЛЮДИ ХОТЯТ ОДНОГО И ТОГО ЖЕ, однако она здесь. Она много знает. Она прыгает, хлопает, прыгает…

— Я устала от этого острова, — говорит Меланда, — где женщины должны прощать женщин, которые совершают подлости. Прямо сейчас я хочу простить тебя, Джо. — Она перестает прыгать и замеряет пульс. Жаль ее родителей, и неудивительно, что они умерли так рано. — Обещаю тебе, Джо, я никому и слова не скажу… — Слишком часто она повторяет мое имя. — Ты меня исцелил. И я готова двигаться дальше. Уф, голова закружилась…

Она плюхается на матрас, берет бутылку с водой и пьет прямо из нее, хотя на тумбочке стоит пластиковый стаканчик. Она расслаблена, а я напряжен, пронизанный «вероятностями» Силверстайна. Что, если кто-то видел меня рядом с Клубничным Убийцей? Что, если ты обнаружишь клубнику в шоколаде, растертую по тротуару? Какого черта я не убрал эту размазню, и что мне делать вот с этой размазней?

— Я с ним трахалась, — говорит Меланда. — Я трахалась с Филом.

— В старшей школе. Я знаю.

— Нет, Джо. Несколько недель назад, когда Мэри Кей уехала из города. Вернись в мою квартиру. Мое белье никто не стирал, можешь отнести трусики в лабораторию. Клянусь, на них найдут ДНК Фила. — Наверняка еще одна выдумка. Мне не нужны ее трусики, мне нужны твои, и я вынимаю из кармана ее телефон. Она смеется. — Ну ты даешь! Я учительница. Я не занимаюсь сексом в сообщениях. У нас роман. Просто поверь мне хоть раз… — Поглаживает свою ногу, словно мечтая, чтобы ее гладила мужская рука, рука твоей крысы. — Помнишь, как Дженнифер Джейсон Ли оседлала парня Бриджит Фонды в «Одинокой белой женщине»? Вот у нас было так же. Много минетов…

Она пьет прямо из бутылки.

— Меланда, это не имеет значения.

— Неправда, — говорит она. — Это все меняет. Теперь ты знаешь мой грязный секрет. Можешь меня отпустить. Я не хочу, чтобы Мэри Кей узнала обо мне и Филе. А ты не хочешь, чтобы она узнала обо мне и тебе.

Я хочу, чтобы нас с Меландой вообще ничего не связывало. Почему твои подруги не могут быть нормальными? Она скрещивает ноги.

— Ты мне не веришь.

— Я такого не говорил.

— Итак, все началось после моего тридцатилетия, а это не самая счастливая пора жизни, как ты понимаешь. Мэри Кей решила устроить мне вечеринку-сюрприз, ну, ты знаешь… — Откуда мне, черт возьми, хоть что-то знать о вечеринках, и поймешь ли ты, что клубника твоя, увидев ее на тротуаре? — Я отнекивалась, но Мэри Кей настояла. Я приоделась; думала, мы посидим в каком-нибудь пабе… — Ох, Меланда, научись рассказывать истории. Ох, Мэри Кей, мне так жаль твои ягоды… — И вот она приезжает и везет меня к себе домой…

Она сочиняет на ходу?

— Можно ближе к делу?

Меланда накручивает волосы на палец.

— Зайди на мой «Фейсбук», посмотри фотографии. Для меня вечеринки не случилось, Джо. Вряд ли можно было унизить меня сильнее. Все пришли семьями. С детьми и младенцами, и это вовсе не значит, что я ненавижу детей и младенцев, но ты только представь. Мне тридцать лет, у меня нет даже парня, и Фил обещал привести гитариста из своей группы, вроде бы порядочного, только тот не явился, и на собственной вечеринке я оказалась единственной, у кого нет мужа или ребенка.

Я раскапываю фотографии в ее гребаном «Фейсбуке» и вижу тебя. Вижу детей, и все-таки снимки не могут передать полную картину. Меланда сворачивается на матрасе клубочком, как девочка-подросток, переживающая очередную школьную драму. По ее словам, вскоре она напилась и уснула на твоем диване еще до того, как вечеринка закончилась.