Кэролайн Кепнес – Ты меня любишь (страница 18)

Слова измученной женщины, загнанной в ловушку. Тогда я прочитал текст песни «Водяной матрас», четвертой в альбоме «Стоны и крики».

Я дал то, что ты хотела, – водяной матрас, У меня морская болезнь, не пора ли вернуть должок? Зачем снимать, если ты их все равно не отдашь? Зачем вставать, если мне все равно мало?

Ты была ему не музой. Ты была девочкой для битья, и теперь тебе стыдно, правда? Это ошибки молодости, Мэри Кей. Я их тоже совершал (привет ныне покойной Кейденс), но я хотя бы ни на одной не женился. Знаю-знаю, ты ждала ребенка, а Фил в молодости тоже писал длинные письма о том, как сильно боится обязательств. Тем не менее я снова делаю радио громче, а он, снова покопавшись в своем нафталиновом прошлом, устроил себе панихиду и включил песню «Острая шестерка».

Ну же, решайся, пора. Увидев кольцо, она перестает вопить. Алчная девка… Знаю, ты хочешь. Мы в каждом газетном киоске… Лето приходит как пожар и вскоре уходит. Куда она уехала, ты не знаешь, И ее тело… Знаю, ты хочешь, Но сейчас ее нет рядом. Тревога разбудит ровно в шесть: Ты просто очередной Том или Дик, И твой хребет… Он сломан, Она сожгла твой фитиль… Ты очнешься в ящике, и ты будешь мертв, А она – в твоей постели. Рядом ствол… Барабан револьвера… Запомни… лето… Веселью конец… Ствол револьвера… (повтор 10 раз)

Песня заканчивается, и Фил хихикает.

– Слушайте, я под кайфом был, или что? – говорит он.

Хорошо, что ему стыдно за свои тексты. И все же он продолжает включать эту песню. Эдди Веддер давно похоронил бы такие сексистские, отвратительные слова, но Фил – не Эдди Веддер, и его самый отвратительный альбом вместе с тем и самый популярный.

– Что ж, филистимляне, пора мне опорожнить свой бурдюк.

Он врет, в туалет ему не нужно. Фил приоткрывает окно, закуривает сигарету (спорю на что угодно, в студии курить нельзя) и пялится на здание напротив, а его плей-лист – не более чем промывание мозгов. Он ставит свою никчемную группу «Сакрифил» между «Мадхани» и «Мелвинс», пытаясь убедить нас, слушателей, что Фил с друзьями могут сравниться с легендами рока, будто мы, слушатели, беспросветные тупицы.

– Ну вот, Фил вернулся, – говорит он. – Надо сказать, каждый раз, когда слышу «Акулу», с благодарностью вспоминаю своих девочек. Вы знаете, без них я никто. Черт, иногда я думаю: а если б Эмми не забеременела, если б моя дочь и моя «Акула» не появились бы на свет?

Он тебя вроде как «любит», а ты его – нет. Когда любишь кого-то, готов кричать об этом с окрестных крыш, а ты даже кольцо не носишь, и Суриката об отце не вспоминает. Твои друзья не спрашивают, как у него дела. Ты думаешь, что, оставив мужа, ты его убьешь, вытолкнешь из машины на полном ходу: так ты и попала в созависимость от насилия. А он вздыхает:

– Что ж, филистимляне, вот вам забавный факт… – Ага, еще одна выдумка. – Когда я впервые сыграл «Акулу» для Курта, он заправил волосы за ухо и сказал, что был бы рад написать такое. У меня даже мурашки по коже полезли, ребят. – ЧУШЬ! ТЫ ЛЖЕЦ! ПОКОЙНЫЙ КУРТ НИКОГДА ТАКОГО НЕ СКАЗАЛ БЫ. – Может, поэтому моя «Акула» до сих пор горит так ярко, и, вы уж простите, я сегодня настроен на лирический лад… – О господи. – Я знаю, что Курт – наш бог. Вы знаете, что Курт – наш бог. Он влюбился в Кортни, а я – в свою девушку… Да-да, я еще здесь. И во мне еще живет «Акула». Вы знаете. И я знаю. Мир вам, филистимляне, завтра я опять ворвусь в эфир.

Он включает «Акулу» в конце каждого гребаного шоу, и мне даже неловко, что песня мне нравится. Любить в ней вроде бы нечего: мотив на басу, два аккорда, заунывный колокольчик и рыдания юного Фила, голос которого еще не испортили сигареты, – и все же он поет тебе, мне и всем на планете.

Ты акула в моей акуле, ты мой второй ряд зубов, Розы не зацвели, в венках прячутся шипы, Ты колотишь в мою дверь, ты кричишь и кричишь: «Впусти меня, запри меня, я принадлежу тебе…» Съешь меня, кусай меня, убей меня, прокляни меня, Твое тело призывает меня, твой огонь зажигает меня, Но почему ты обжигаешь? Всему виной твои игры. Ты злишься и прячешься, запираешь меня в этой клетке, И мне здесь не вздохнуть, не пошевелиться, я умираю… Ведь я акула в твоей акуле, я твой второй ряд зубов…

Я выключаю звук, но не могу удержаться. Я должен закончить. Должен дослушать припев.

Ты акула в моей акуле, а я акула в твоей акуле, Ты – это я, а я – это ты. Куда нам деваться? Ты – это я, а я – это ты. Ты скрипишь зубами, я тебя кормлю… Тебя и семя твое… Хочешь, приду к тебе во сне? Любишь меня, когда я чист? Слышишь меня, когда я… (дзинь) …АКУЛА!

Мешанина двусмысленных фраз, будто написанных по учебнику «Стихосложение для чайников». Зато Фил догадался вставить в конце припева колокольчик, а ты, держу пари, знала, что песня прогремит на весь мир. Любуюсь твоими ногами на его альбоме. Ты хочешь внушить мне, что остаешься с Филом ради Номи, но теперь, изучив твою крысу, я все понял. Тебе нравится быть музой. Ты по-прежнему каждый день носишь такие колготки, и вся его музыка исходит от тебя. Мне бы хоть разок влюбиться в того, кто не страдает нарциссизмом, да уже поздно. Я влюблен в тебя. Я не могу перечеркнуть его успех, зато могу взять в руки нож.

Твоя крыса выключает в студии свет, спускается по лестнице – и вот он, в десятке метров от меня, на тротуаре. Встает, прислонившись к стене, как на обложке своего сингла, позирует перед несуществующей камерой и зажигает очередную «Мальборо Рэд», как будто он не меньше чем Джеймс, мать его, Дин, как будто вот-вот из тени хлынет толпа восторженных филистимлян, набравшихся смелости подойти к своему кумиру. Он выпускает кольца дыма и смотрит, как они растворяются в галогеновом свете, а я не умею пускать кольца дыма. Тебе такое нравится, Мэри Кей? Нравится такая ерунда?

Я прячу Рейчел в рукаве, я готов, но тут он вынимает туз из рукава. Его телефон звонит, он отвечает, и это ты.

– Эмми, детка, что случилось? – говорит Фил. – Почему ты не спишь?

Я позволяю ножу выскользнуть из рукава. Ты не спишь. Ты слушала. Я не зову тебя Эмми, а он повторяет слишком часто (Эмми-Эмми-Эмми), говорит, что сегодня хорошо выспался (ленивый ублюдок) и что будет писать до рассвета (иди к черту, Фил), а потом домой. Клянется, что соберет свои шмотки для Финикса (лжец), и бросает сигарету в лужу.

– Всего лишь две пачки в день, Эмми. Теперь ты хочешь, чтобы я на неделю бросил работу ради твоего отца? Ты хочешь выбить меня из колеи? Ты этого хочешь?

Я не знаю, что ты ему отвечаешь. Он тоже не знает, потому что держит телефон на вытянутой руке. Впрочем, что-то он все же слышит, так как делает глубокий вдох и прерывает тебя:

– Эмми, Эмми, Эмми. Успокойся. В девятимиллионный раз повторяю… это шоу. Спектакль. Лейблу нравится моя позиция, а друзья Номи… Радио не их формат. Перестань тревожиться о том, что подумают другие. – Хотел бы я тебя слышать… – Эмми, ей наплевать, и если я сказал, что поеду в Финикс, то я поеду. Снова все как ты хочешь, детка!.. Да что с тобой творится в последнее время? Что? – Это из-за меня. Это все я! – Господи, женщина, я отменяю целую неделю радиошоу, а ты все равно недовольна… Черт возьми, что еще тебе от меня нужно? – Ты, наверное, плачешь. Или извиняешься. Он потирает лоб. – Эмми. Детка, не надо. Не говори так. Ты же знаешь, я тоже тебя люблю.

Меня прошибает холодный пот. Теперь бросает в жар. Нет.

Фил садится в свой драндулет и включает одну из своих никому не известных песенок, а я отпускаю нож. «Я тоже тебя люблю» означает, что ты сказала ему… Я завожу двигатель, врубаю на полную громкость Принса, хотя «When You Were Mine» не может заглушить акулу внутри моей акулы.

Ты любишь его. Любишь.