Кэролайн Кепнес – Провидение (страница 55)

— Джон? — Это самый трудный вопрос, который я годами носила в себе.

— Хлоя, — говорит он. — Прости.

Опустившись на пол, я плачу из-за того, что жизнь вот такая. Я думала, все будет по-другому, потому что все стало другим, потому что я взрослая. Я больше не разрываюсь, я ушла от чужого к своему, и казалось, что вот она, моя новая жизнь. Но здесь еще одна дверь. И вроде бы виновата я.

— Прости, Джон. Мне так жаль. Знаю, мне нужно было лучше относиться к тебе. Прости за то, что я такая, как есть.

Он снова стучит в стекло.

— Хлоя, не говори так. Никогда так не говори.

Я перестаю плакать. Но он по-прежнему просто стоит там. И не открывает дверь.

— Почему ты не выйдешь ко мне, Джон?

— Я не могу.

Меня пробирает дрожь. Так бывает, когда просыпаешься ночью от холода, если оставить окно открытым.

— Джон, что значит, не можешь? С тобой все в порядке?

Он тяжело вздыхает, и я вижу, что он спешит справиться с наплывом чувств. Глаза блестят от слез, кулаки сжимаются. И все это он держит по ту сторону стекла, будто боится навредить мне. И по его взгляду я понимаю, что не ошибаюсь. Это не страх. Это что-то реальное. Опасность. Закрытая дверь.

Я касаюсь его единственно доступным мне способом, через стекло. Его ладонь встречается с моей с той стороны стекла. Он тихо плачет.

— Джон, что не так?

— Я думал, ты будешь злиться.

— Джон, я никогда не злилась на тебя. Единственное, из-за чего я разозлилась бы, это если бы ты ждал слишком долго. Но мы здесь. А жизнь длинна.

Он не отвечает, и его молчание звучит как приговор. Нет, Хлоя, жизнь коротка.

— Что не так? — снова спрашиваю я.

— Я был на твоей выставке, — говорит он.

У меня кружится голова, и я прижимаюсь ладонями к стеклу.

— Это был ты.

— Ты упала в обморок.

— Как и в первый раз, когда увидела тебя после возвращения.

— Да. Думаю, в глубине души ты уже знаешь, Хлоя. Я не могу это объяснить. И не хочу таким быть. Но он что-то сделал со мной в подвале, пока я спал. Звучит безумно, но когда я испытываю к людям сильные чувства… я причиняю им вред. — Он смотрит на меня. — Коди не убежал, Хлоя. И Ноэль…

У меня по спине бегут мурашки. Смотрю на дверную ручку. До меня впервые доходит, что здесь происходит. Он не болен заразой вроде гриппа и не наказывает меня. Он запер дверь, чтобы уберечь меня.

— Ноэль, — говорю я. Это как очнуться ото сна, отличить реальное от нереального. Тот коп, что спрашивал меня про Ноэль и про сердечный приступ… И все эти годы между смертью Ноэль и сегодняшним днем. Вот почему он держался на расстоянии. Когда вернулся, когда оставался дома. Вот почему. Я постоянно задавалась этим вопросом, а теперь поняла. Мне словно имплантировали в мозг новый язык, и я бегло говорю на нем, не приложив усилий для обучения. Я знаю его, но не понимаю, как это произошло.

— Хлоя, — произносит он.

Я киваю.

— Ты рассказывал, как твоя мама теряла сознание и отец постоянно чувствовал слабость. Это из-за тебя?

— Да.

Я на секунду отвожу взгляд от Джона. Впервые в жизни боюсь его. Знаю, что у меня к нему много вопросов, но сейчас я могу лишь представить Джона перед его домом. Он и я, и у меня мокрые волосы, и земля уходит из-под ног, и я зла на весь свет, что он лишает нас этого мгновения, этой радости, этих объятий.

— Он оставил мне книгу. «Ужас Данвича». Я не смог понять зачем. Понял только, что он превратил меня в монстра.

И как-то сразу страх исчезает. Я знаю, кто такой Джон и кем он быть не может. Смотрю на него.

— Джон, ты не такой. Ты не монстр. Что бы он с тобой ни сделал, мы сумеем это исправить.

— Я не знаю как, Хлоя. Я долгие годы пробовал. Ради тебя. Я с ума сходил, все думал, что, если бы рассказал о своих чувствах раньше, если бы у меня хватило смелости, ничего бы не случилось. Блэр не поймал бы меня. И мы с тобой…

Представлять, как он скитался в лесах, это уж слишком, и я отгоняю от себя это видение. Я говорю, что виноваты мы оба. Я нервничала из-за того, что неожиданно стала кому-то дорога, и не знала, что с этим делать. Я оказалась не готова к тому, что кто-то считает меня такой удивительной.

— Мне не хватило смелости услышать это, — говорю я.

Вот так всегда. Когда мы общаемся в Сети, я болтаю без умолку. А когда оказываемся в одной комнате — молчим. Так было в том домике. Наше молчание нельзя назвать неловким. Оно тяжелое, вязкое. Оно — наше понимание того, откуда мы оба.

— Джон, даже после твоего возвращения, когда ты не захотел встретиться со мной…

— Не смог встретиться с тобой, — перебивает он. — Хотел. Но не смог.

— Не встретился, — говорю я. — Именно так все и получилось. Похоже, так всегда и получается. И как бы мы ни были близки…

— Есть кое-что, разделяющее нас, — заканчивает он.

Мои ладони касаются стекла напротив его ладоней. Мы никогда не подходили друг к другу так близко. Я отчетливо вижу поры на его щеках, адамово яблоко, вены на шее, маленькие черные крапинки в зрачках, ресницы, губы. Не важно, что нам хочется. Это ничто по сравнению с тем, что есть.

Он кивает на стул. Я сажусь со своей стороны, он — со своей. Как заключенные. Мы и есть заключенные.

— Я должна знать, Джон. Это был ты в Провиденсе?

Он затягивает песню, тот рекламный джингл в мебельном магазине «Алекс». Я и забыла, каким он может быть забавным, забыла, как смеялась над ним от души. Потом наступает отрезвление, и момент трансформируется во что-то другое. Это он звал меня. И он же вешал трубку. Все эти годы. Я складываю руки на груди. Он все понимает.

— Не нужно мне было это делать. Просто я скучал по тебе и очень хотел услышать твой голос. Мне жаль. Прости.

— Джон, я до сих пор не понимаю. Ты мог мне написать. Мог рассказать про это… чем бы оно ни было.

— Но я не знаю, что это.

— Но ты знаешь другое, то, что нас связывает.

Он сжимает кулаки.

— Самое трудное на свете — находиться вдали от тебя. Я знал, что все к этому идет. Думал, ладно, сумею встретиться с тобой, поговорить, но тогда мне пришлось бы рассказать, как я запутался. Я боялся подвести тебя, как подвел в детстве.

— Нет, Джон. Ты меня не подвел. Я думала, что мы всю жизнь будем вместе. Я всегда считала, что это я подвела тебя. Когда ты исчез, я ночей не спала. Я так по тебе тосковала. А потом изменилась. Почувствовала, как это происходит. Это было ужасно, Джон. Как в фильме ужасов. Я чувствовала, как отдаляюсь от тебя, становлюсь взрослей, выгляжу иначе. Смотрела в зеркало и понимала, как давно тебя нет. Было тяжело… больно.

— Прости, Хлоя.

— Нет, — говорю я. — Мы снова вместе. Как прежде. Ты вернулся, Джон. Ты вернулся.

— И да, и нет, — отвечает он, и я вижу боль в его лице.

И теперь до меня начинает доходить. Весь масштаб происходящего. Обманчивый образ в медиа, отважный, бодрый, выживший, новая путевка в жизнь. Вся эта ложь. Полуправда этого отравленного тела. И да, и нет. От осознания собственного бессилия кружится голова. Невыносимо думать, что любовь не значит ничего, когда в игру вступает судьба. И все из-за Роджера Блэра? Это он судьба? Неужели он победил нас?

Звонит телефон, и я вздрагиваю. Это он. Джон. Он опустился на пол и теперь сидит, прижавшись спиной к стеклу.

Он написал только Хлоя.

Сажусь по эту сторону спиной к нему, пишу ответ. Джон.

Он отправляет мне ссылку на некролог одного человеа из Линна. Пока я читаю, шлет следующую. Потом еще одну. Вот какой была его жизнь. Он носил эту информацию с собой. Ждал, когда можно будет мне показать. Он не хотел этим людям зла. Отсюда и барьер из стекла. Отсюда его слезы.

Ссылок все больше, от них кружится голова, они ошеломляют. Фотографии. Некрологи. Я отправляю ему ссылку на нашу песню «The Way It Goes». Мы любили ее в старших классах, и ему нравится этот вариант исполнения. Песня заканчивается, и нас связывает молчание. Я чувствую его боль. Его доброту. Мальчик-парадокс. Мальчик с хомячком.

ПОРА, ДЖОН. ИДЕМ. НАМ НАДО ИДТИ. МЫ СУМЕЕМ ВСЕ ИСПРАВИТЬ.

ХЛОЯ, МЫ НЕ МОЖЕМ УЙТИ.

КОНЕЧНО, МОЖЕМ. МЫ С ЭТИМ РАЗБЕРЕМСЯ.