Кэролайн Кепнес – Провидение (страница 56)
— Хлоя, — говорит он, и я вздрагиваю. Не слышала, как он поднялся.
Кладу телефон в карман. Вытираю лоб. Я потеряла чувство времени и места. Меня мутит, как будто я побывала под гипнозом.
Он прижимает ладони к стеклу, и я поднимаю к ним свои ладони.
— Я люблю тебя, — говорит он.
— Я люблю тебя, Джон.
Мы сказали это. Мы наконец-то сказали это.
Атмосфера сразу меняется. Есть укромное место, где мозг хранит важные вещи. Самому туда не попасть. Это как в игре «Операция». Ты — тело, а кто-нибудь другой, обладающий твердой рукой, должен ткнуть в эту часть тебя, в эту горячую точку. Когда получаешь, чего хочешь, чего всегда желал, то, стремление к чему и делает тебя тем, кто ты есть, раздается взрыв. Любовь.
Мы опять молчим. Я догадываюсь, что он представляет себе наше будущее или то будущее, которое могло бы наступить при других обстоятельствах. После всех этих лет он здесь, передо мной, но я почему-то тоскую по нему, как никогда. Взгляд туманится от слез. Опускаю глаза на ярко-зеленый ковер. Жизнь коротка. Жизнь длинна.
Он улыбается.
— Ты такая красивая, Хлоя.
Я сдерживаю рыдания.
— Все нормально, Джон. Теперь все будет по-другому.
— Я люблю тебя, — снова говорит он, и в его голосе звучит что-то новое. Предвестие прощания. У меня колотится сердце. Как могут три слова звучать прощанием, если секунду назад они обозначали радость встречи? Я прижимаюсь ладонями к стеклу. Он тоже.
А потом дверь позади меня с треском распахивается, и возникает ощущение, что на нас из ниоткуда обрушилось землетрясение.
Я разворачиваюсь и вижу — это он. Это Кэрриг.
Он охотник. И всегда был охотником. Джон делает шаг назад. Я ошиблась. Ничего не будет по-другому. Люди не меняются.
Если бы менялись, то Кэрриг не явился бы сюда с пистолетом.
Он стоит, широко расставив ноги. Руки вытянуты, ствол пистолета направлен то на меня, то на Джона, то на меня, то на Джона. Даже это объединяет нас. Оружие, которое способно убить. Которое убьет нас.
— Я так и знал, — говорит Кэрриг. — Черт, я знал, что дойдет до этого.
Он пьян, плачет и топчется на месте с пистолетом в руке. Пистолет небольшой. Но только о нем я и думаю. У него оружие. Он вооружен.
У Хлои трясутся руки. Каждый раз, когда она делает шаг в его направлении, у меня все сжимается внутри. Если он выстрелит в нее, если все кончится этим, виноват буду я.
— Кэрриг, — говорит она, — не делай этого.
— Пошла ты, Хлоя, — отвечает он и наводит на нее ствол. — Ты не имеешь права со мною разговаривать. Ты свой выбор сделала.
Она не прячется. Не плачет.
— Кэрриг, мы просто разговаривали.
— Она говорит правду, Кэрриг, — подаю голос я. — Оставь ее.
Кэрриг разворачивается ко мне.
— Вот как ты обращаешься с девушкой? Спрятался там, в своей норе? Что за чертовщина? Твоя девушка здесь, а ты не шевелишься? Вылезай оттуда, будь мужчиной.
Хлоя приближается к нему еще на шаг.
— Давай поговорим, — предлагает она. — Давай просто выйдем отсюда и поговорим. Ты же не хочешь этого. Знаю, ты зол на меня. Но я также знаю, что ты не хочешь этого. Это не ты.
Он вытягивает в ее сторону руку с пистолетом, и она падает на колени. Я могу убить его в одно мгновение, но если открою дверь, то убью и ее тоже.
— Я любил тебя, — говорит он срывающимся голосом.
Пистолет все так же направлен на нее. Сердце стучит как бешеное, и я закрываю глаза. Возможности у меня те же, что и тридцать секунд назад. Скудные возможности. Какая ложь вся эта сила, про которую говорил Роджер.
— Кэрриг, остановись, пожалуйста, — прошу я. — Ты не понимаешь.
— Ах я не понимаю? — восклицает он. — Я-то как раз живу в реальном мире. И всегда жил. Но я не удивлен, слышишь ты, дерьма кусок. Позволь спросить, Мальчик-из-подвала. Ты хотя бы трахнул ее?
Хлоя тянется к нему.
— Кэр, не говори так.
Теперь он переключается на нее.
— Черт возьми, Хлоя, неужели ты не можешь хоть раз за всю свою долбаную жизнь увидеть вещи такими, какие они есть? Что ты вообще здесь делаешь? Какое у тебя к нему может быть дело? Я
— Кэр, пожалуйста, я тебя умоляю.
— Потому что он слабак, Хлоя. Мусор. Как ты этого не видишь?
Самое странное в том, что я отлично понимаю его. Из-за того что Кэрриг держит пистолет, может показаться, что он виноват в этой неразберихе. Но фундамент этой ситуации мы заложили вместе, еще когда были детьми. Все трое. Каждый из нас — сторона этого треугольника. Для него я — загадка всей жизни. Он не понимает, почему Хлоя любит меня, как у нас это получается. Самое худшее в моей жизни — Роджер Блэр, а самое худшее в жизни Кэррига Беркуса — это я.
Хлоя все еще пытается достучаться до него, умоляет. Но ей нечего ему сказать. Она не сможет убедить Кэррига, что хочет его, а не меня. Она могла бы выйти за него замуж. Но не вышла.
— Жизнь — это сравнение, — говорит он. — Это выбор. Я или он. Нельзя любить и его, и меня, и я хочу, чтобы ты сказала это.
Она утопает коленями в ковре. Он ходит вокруг нее.
— Скажи!
Я вижу их отношения. Как они старались построить жизнь, преодолеть ее чувства ко мне, как ужасно было им обоим осознать бесплодность их стараний. И я чувствую себя отчасти виноватым. Если бы меня не было, если бы я вообще не существовал, если бы она не знала меня, то, возможно, стала бы другой. Полюбила бы кого-то еще. Может, даже Кэррига.
Она не отвечает, и он срывается.
— Да будь проклята такая жизнь. Хлоя, я не понимаю. Помоги мне понять. Почему? Я просто хочу знать — почему?
— В этом-то все и дело, Кэр. Ты не можешь понять. Тебе это не дано.
Эти ее слова, ее голос, что-то в сочетании того и другого действует на него отрезвляюще. Он успокаивается. Целится ей в лоб. Я не дышу. Не могу дышать.
— Это все, что ты хочешь мне сказать? Что я не могу понять? Что я тупой?
Не знаю, как она еще может говорить, но она бормочет:
— Ты не тупой.
— Я жил ради тебя. Ради тебя поехал в Нью-Йорк. Даже после того, как ты выставила меня дураком, я старался. Думал, теперь все переменится. Быть может, если я найду крутое место, буду водить ее по ресторанам, подарю ей кольцо и получу гребаную премию, то придет тот гребаный день, когда она забудет этого сопляка и останется со мной.
На долю секунды он поворачивает голову, и она хватает его за ногу и толкает. Он лягает ее в живот, и она сворачивается калачиком, потом перекатывается на другой бок. Ей больно. Теперь Кэрриг разворачивается ко мне.
— Полагаю, ты осуждаешь меня. Ты, наверное, ни разу не ударил девушку.
Его качает, как лодку в море. Он идет ко мне. Я поднимаю руки.
— Кэрриг, я не осуждаю тебя. Я понимаю, приятель.
— Не называй меня так.
Он смотрит на дверную ручку.
— Не надо, — говорю я. — Поверь мне. Тебе не открыть эту дверь.
Он наводит ствол на плексиглас, за которым стою я.
— Но ты ее откроешь, — возражает он. — Все это время ты прячешься там и не выходишь. Такие дела, бро. Такие вот гребаные дела. И ты решил вот так с ними разбираться? Ты прячешься. Я тут, ты там и вроде бы даже герой.
Я вспотел. Я напряжен. Мои турбины никогда не разогревались до такой степени.