Кэролайн Кепнес – Провидение (страница 54)

— О, — говорит он. — Ты встала.

Этот тон с ноткой подозрительности он взял от матери. Ничего не может с собой поделать.

— Да, — говорю я. — Встала, потому что мне, оказывается, нужно уйти.

— Но ты же говорила, что у тебя спазмы. — Тем же тоном.

— Да, но Марлен написала, что поругалась с матерью.

— Не хочешь, чтобы она пришла сюда? Мы собираемся жарить мясо на гриле и устроить турнир по корнхолу.

Я зову его к кровати, он подходит, и мы присаживаемся.

— Кэр, она рыдала. Я должна помочь подруге, понимаешь?

Он дуется. Семья делает из тебя ребенка, и не имеет значения, сколько тебе лет.

— Но сегодня воскресенье, и ты знаешь, как мама к этому относится. В смысле, чтобы все были дома.

— Я вернусь.

— Но ты можешь просто не ходить. — Он краснеет. — Можно мне сказать что-то, чтобы ты не злилась?

— Нет, Кэр, если ты заденешь мои чувства, я разозлюсь.

— Ну, мама говорит, ты выбросила прокладки в мусорный бак… И она говорит, что у тебя все проходит легко и спазмов быть не должно, а еще она думает, что ты сидишь наверху, потому что не хочешь сидеть с нами внизу.

— Твоя мать роется в мусоре?

Он кладет ладонь мне на колено.

— Я понимаю, — говорит он. — Но она всегда так делала, потому что сестры врали ей насчет этого, бросали прокладки в унитаз, из-за этого у нас раньше велась настоящая война. Наверное, она по привычке проверяет мусор.

Я складываю руки на груди. Мне хочется уйти отсюда. Любым способом. Смотрю в стену.

— Я просто в ужасе.

Что удивительно, он вдруг вскакивает с кровати.

— Что ж, я тоже. Почему бы тебе просто не пойти и не посмотреть этот гребаный фильм?

— Потому что у меня спазмы.

— Понятно, — говорит он. — Вот так всегда.

— Нет, Кэр, это довольно известный факт, что невесты иногда волнуются. А волнение вызывает спазмы.

Он стискивает зубы.

— Знаешь, ты всегда так говоришь, когда мы приезжаем домой.

Кэр старается не смотреть на меня, а я стараюсь не вспыхнуть.

— Говорю как?

— Как газета, — бросает он. — И тебе известно, что я понимаю под «газетой».

— Ты шутишь?

Он смотрит на меня.

— Думаешь, я дурак? Господи, Хлоя, ты приходишь сюда и разговариваешь, как тот ненормальный, а если мы куда-нибудь идем, ты ищешь его взглядом, Хлоя, ты смотришь на двери.

— Нет, не ищу.

Он трясет головой.

— Думаешь, я слепой? Твои глаза, Хлоя, они светятся счастьем, когда ты смотришь туда, и гаснут, когда ты отводишь взгляд. Ты не единственная, кто видит, что что-то не так. Взять хотя бы твои эти гребаные картины. Что ты рисуешь? Глаза. Для кого? Для него. И это чертовски меня смущает, понимаешь?

— Понимаю.

— Да, — повторяет он. — Чертовски смущает.

Вот о чем он волнуется больше всего. Все здесь вбили себе в голову, что они — само совершенство. Я могла делать что угодно, и Джона это никогда не смущало. Кэрриг дует в свою дуду, ту самую, в которую он дул в старших классах. Теперь я знаю, что наверняка уйду от него, потому что здесь он такой, каков есть. Дело даже не в Джоне, по крайней мере, сейчас. Он вернется сюда, назад к мамочке. Если жених завел свою старую песню, участь моя ясна. Он уже показывает, кто он есть, вернее, кем бы ему хотелось быть и кем он будет, если только хоть чуть ему уступить.

Я снимаю кольцо. Кладу на тумбочку. Он меня не останавливает, только откашливается.

— Ты серьезно?

— Не знаю, — говорю я. — Знаю только, что вот сейчас я тебя не узнаю.

Спустившись вниз, выскальзываю из дома через дверь в кухне. Стараюсь избежать встречи со всеми этими Беркусами, но замечаю глазеющую на меня старшую невестку Кэра, которая пришла взять еще пива.

— Вижу, тебе лучше. Принарядилась.

— Это просто топ.

— Это Лили, — говорит она, а на лице написано плевала я на тебя и твою майку. — Каждый знает, что это модно.

Махнув рукой, хлопаю дверью. Я тоже на тебя плевала. На воздухе мне сразу становится лучше. Завожу машину, которую одолжила у мамы. Я еду увидеться с ним, с Джоном, я улыбаюсь и включаю местное радио — «I’m on Fire» Спрингстина. Выруливаю с подъездной аллеи и качу мимо всех окон. Кружатся мошки и мотыльки. С тех пор как мы объявили о помолвке, у меня впервые появилось серьезное дело.

Поначалу это было почти забавно: я наблюдал за домом Беркусов, Ло дома читала онлайн о творчестве Хлои, искала ключики к Джо — подвинься, Эгги, дай мне местечко в твоей кроличьей норе. Я смотрю на дверь в доме Беркусов — ну же, откройся. Точно так же я смотрел на Чаки, когда он спал, смотрел и просил вернуться к нам. Теперь смотрю на гребаную дверь и велю ей открыться — как пять минут и пять часов назад.

И вот дверь открывается.

Это она, Хлоя. Кольца уже нет. Она сияет, ее шаги легки, глаза светятся, светится все вокруг нее. И чуть ли не вприпрыжку к машине. Заводит двигатель, задом сдает по подъездной аллее, и я сажусь ей на хвост. Вот оно. Она едет к нему. К Джону. Он здесь. Где-то рядом. Он связался с Хлоей, и она сорвала кольцо и мчится на встречу с ним. Поверить не могу. И она сама, наверное, тоже. Поэтому и ведет так дергано. Спешит проехать под красный свет, а потом лупит ладонями по рулю, кладет локоть на опущенное стекло и погружается в пучину ностальгии и предвкушений, восторга и опасений. Заметила меня в зеркало заднего вида, и я действую ей на нервы, добавляю волнений и переживаний.

Выехав на главную дорогу, мы попадаем в небольшую пробку, и я уже догадываюсь, куда мы направляемся: в торговый центр «Финч Плаза». Готов спорить, Джон назначил ей встречу в старом ювелирном магазине, где он провел все те годы, тоскуя по ней. Наверняка встретит ее, преклонив колено, и поднесет кольцо из фольги или какой-нибудь символический подарок, напоминание о прошлом.

Мимо проносится машина «скорой помощи», и я вспоминаю, кто такой Бородач. Убийца.

Хлоя глушит двигатель, и я останавливаюсь на приличном удалении, чтобы остаться незамеченным. Вижу, как она смотрится в зеркальце, выпрыгивает из машины на пустую парковку. Ее улыбка могла бы спасти мир, быть может, и Джона тоже.

Как только она скрывается в торговом центре, распахиваю дверцу. И тут же понимаю, что облажался. Мне все это знакомо. Это давление. Этот звук. Эта вонь. Слишком долго сидел, а когда у тебя мочеприемник, этого делать нельзя, нельзя притворяться, будто его нет. Иначе лопнет прямо на тебе и все испачкает.

У меня в машине сумка, и в ней все необходимое для ухода за стомой[94], а также смена одежды. Я не могу идти прямо в ювелирный магазин, как собирался. Придется тащиться в туалет. А пока я там закончу, они могут уехать, то есть отправиться неведомо куда.

Для Хлои это может быть путь к смерти.

К торговому центру через парковку я не иду — я плыву по волнам воспоминаний об этом месте. Когда парковалась, он прислал сообщение: «Я здесь». Я чувствую то же самое — я здесь, я готова. Меня переполняют воспоминания: я бывала здесь, когда его не было, беззаботной девчонкой, девчонкой-без-Джона; бывала, когда и он был здесь, когда он видел меня с моими друзьями, с Кэрригом, видел другой, той, что наврала, будто остается дома учить уроки. И все равно он махал мне рукой, не обижался, не злился. Груз его прощения, груз его любви. Груз от осознания того, что я ходила здесь и не знала, что он там, внизу, спит. Гадания, вопросы без ответов, тайные слезы, стук в гардеробную и голос мамы или Ноэль: «Ты уже? Можно посмотреть?»

Открываю первую дверь и вспоминаю, как приходила в его убежище и видела выражение его лица. Он всегда уже был на месте и ждал меня. Открываю вторую — и вот я на месте, в торговом центре. Я здесь. Сейчас я спокойнее, чем была на улице. Я уже забыла, что чувствует Джон, как он всегда унимает во мне потребность нравиться, угождать, быть той, кого приглашают и принимают как свою. Меня отделяют от него всего пятьдесят футов, и, кроме нас, нет больше ничего. Наши встречи всегда проходили спокойно и ровно, и меня это пугало. Если я вдруг вскакивала и уходила, он оставался сидеть в одиночестве. Трудно быть юной и чувствовать, что подбираешься к пониманию себя, всех своих минусов и плюсов.

Но теперь я достаточно взрослая.

Дверь в «Роллинг Джек» закрыта. Стекло заклеено старыми газетами. Стучу в стекло, как стучала в дверь убежища. Нет ответа. Берусь за металлическую ручку и замечаю — пальцы дрожат. Дверь поддается легко, и я ступаю на зеленый ковер с подогревом. Гудят включенные галогенные светильники. Останавливаюсь в нерешительности, потом слышу его.

Стук-стук.

Джон.

Не обманул. Он здесь. И я здесь. Зажимаю рот рукой. Он в задней части помещения, за перегородкой из плексигласа, в помещении, где всегда было полно снаряжения, клюшек для гольфа и снимков со здоровяками из «Луисвиля». Он в черной футболке. Джинсы. Ботинки. Волосы. Чисто выбрит. Вокруг глаз морщинки. Годы. Но он все тот же Джон. Немного отстраненный, не рвется в дверь, чтобы меня обнять.

Он тоже меня рассматривает. Его взгляд падает на мой безымянный палец и возвращается. Он понимает.

Иду к двери в заднюю комнату, и он не сводит с меня глаз, когда я дергаю за ручку, как сделал бы любой на моем месте. Ручка все та же, бронзовая, помятая. Тяну сильней. Не поддается. Он сдерживает дыхание. Не двигается со своего места. Он не отпирает дверь, не спешит прижать меня к себе. Он не сделал этого тогда, не делает сейчас, и я отпускаю ручку.