Kerelinda Wotson – Славянский фольклор (страница 2)

Славянский фольклор

– Жили-были… В некотором царстве, в некотором государстве… Нет не то. Было это когда-то, при стародавних временах… – Громкий хриплый вздох мужчины – Я столько сказок уже тебе рассказал, даже не знаю, как начать.

– А что кроме сказок больше ничего не существует? В книгах же есть жанры, неужели тут ничего нет? – в комнате раздается ответное детское лепетание – А давай спросим у мамы, она то точно знает.

По коридору раздаются приближающиеся женские шаги, в комнату распахивается дверь и проникает запах теплого молока с медом. Женская фигура подходит к кровати, протягивает девочке стакан молока и усаживается на край кровати между дочкой и мужем, сидевшем в кресле.

– Конечно знаю и тебе расскажу, и читателям поведаю – произнес мягкий женский голос. – В свое время кого я только не встречала на своем пути были и простые сказочники, и быличники, и бывальщики. Многое я у них знавала, так всего и не вспомнить. Бывальщики сказывали о том, что у них на селе происходило, да пересказывали истории из других сел и не только. Быличники – о встречи с нечестью говорили, знали кто и в каком селе лицом к лицу с нечистой столкнулся. Сейчас я расскажу тебе, что мне поведали.

Сказки, былички да бывальщины

Домовой и кот

В деревне, где лес шептал «се бо есть тайна1», жил в старой избе домовой – дедыч невидимый, бородушка мхом, глаза уголья. Хозяев он берег исправно: печь плавно дышала, каша не прикипала, половицы сами вздыхали тихо. И был у хозяев рыжик чудо кот – огнём залит, усы вразваль, глаза янтарные. Кота звали Рыжевлас, а домового меж собой – Дед-Клечик.

Ночью, когда «тьма тьм2», домовой обход держит, печному духу шепчет: «мира-мир», а кот по лавкам – хвостом да тенью. И вот однажды по осени, когда лист «падше, як3 слёзы», забродила в избе печальная тень: некто извне стал посудой звякать да соль пересыпать. Домовой прищурился, кот насторожил уши.

– Слышь, котище-огневик, – молвил Дед-Клечик. – Не добра сень. Не наш ходит.

– Мр-р, – ответил Рыжевлас. – Вижу, вижу. Шуршит, як мышь, а пахнет болотиной.

Домовой поднял ухват, да не ударил – «несть во вражду без меры». Вышел на середину избы, в угол красный поклонился4: «мир дому и вечна память предкам». Кот лег в колесо на пороге, хвост кольцом, глаза – лампадки.

И в тот миг из щели меж полом и порогом протиснулась тень – худющая, длинноногая, с пальчиками как ветви берёзовые. Нечисть болотная, Липун-тягун. Он шепчет: «дайте тепла, да хлеба, да соль без платы». А сам зыркает – унести огонёк из печи, чтоб в хляби тащить.

Домовой тихо: «аще5 гость – сиди честно; аще вор – ступай вон». Липун хихикнул, рванулся к устью печному. Но кот, как искра, вспыхнул, пересёк путь, спину дугой, шерсть в гриву.

– Шшш, – прошипел Рыжевлас. – Се дом не твой, тень болотная. Тут хлеб – с солью, но с правдой.

Липун зашуршал, лапы вытянул: «Тепла хочу! Зимею стыну!» Домовой на то: «несть тепла без труда, несть хлеба без благодарения». И кивнул коту.

Кот, не царапая, обошёл его кругом трижды: раз – против солнца, два – по солнцу, третий – на месте: хвостом провел по полу, как кистью – нарисовал круг. Домовой в круг положил три зерна ржи да щепоть соли: «во имя хлеба, во имя мира, во имя рода».

Липун замедлил, взгляд зацепился, глаза его заблестели жадно. Тянется – а круг не пускает. Слово старо держит: «да не перейдёт злое меж хлебом и солью». Он завыл тонко, как ветер в щелях: «Разреши, дедыч!»

– Судися по правде, – молвил домовой. – Скажи, что принёс.

Липун замялся, потом достал из тени своей веточку вербы да раковину засохшую. «Се – память воды», – прошептал.

Домовой смягчился. «Память – дело добро. Но с мхом твоим – сырь да плесень. Не хочу в избе болота». И шепнул древним словом: «иди ж в мир лесной, к родичам своим. В избе – тепло людское, а тебе – вольный ветер и зябь своя». Кот добавил: «Ежели голод – мышь лови, не огонь кради».

Липун зашипел, но не зло – боязно. Кот моргнул левым глазом: знак охотничий. Домовой бросил в круг горсть высевок: «на дорогу». Круг разомкнулся, и тень, прихватив вербу да раковину, попятилась к порогу. Но прежде чем уйти, обернулась:

– Кто вас бережёт?

Ответил домовой: «род и обычай». Кот тихо мяукнул: «и клык с когтем, когда надобно».

Тень исчезла, «яко дым». Печь вздохнула ровно, огоньчик стал весел. Домовой снял ухват, поставил к стене, снял с полки крошку сахара – гостинец коту.

– Благодарствую, дедыч, – мурлыкнул Рыжевлас, разложившись на тёплой глине. – Дай бог день добрый.

– Не клич высоко, – улыбнулся невидимый. – Скажи лучше: «аще будет воля». И береги красный угол; я – печь и пол.

С той ночи кот да домовой стали товарищи по тихому делу. Кот ловил мышей честно, «яко должено», и ни крошки с печи без спросу. Домовой же гладил его невидимой ладонью, когда ветер хлестал по крыше. Иногда Рыжевлас вскакивал ни с того ни с сего и носился кругами – то домовой игры затевал, гонял пыльцевых духов.

Шёл год своим кругом. Весной, когда капля «плачет и смеётся», домовой вынёс на порог веник – «обнову дому». Кот принёс в зубах травинку зверобоя – «от уроков». Летом они слушали, как ночью «трава глаголет», и знали: добро ходит мягко, зло – косо. Осенью, в дожди, домовой прокладывал сухие дорожки в сенях, кот шагал по ним, как по мосткам, не моча лап. Зимой, в святки, домовой шептал «тише по углам», кот не мяукал зря: «не тревожить предков».

А однажды в метель, когда «несть пути на пядь6», в дверь постучал поздний путник. Хозяин уже было заперся, да кот вдруг сел у порога и жалобно сказал: «мр-оу», шибанул хвостом по щеколде. Домовой кивнул: «отвори; гость Божий». Путник вошёл, отогрелся, хлеба куснул, сказ ему рассказал – как на болоте видел светлячий огонь, да не пошёл за ним. Домовой улыбнулся в усы мховые: «мудро. Не всяк огонь – к людям».

Путник, уходя, оставил в благодарность маленький колокольчик. Привязали его у двери. С тех пор, когда чужое ползло к избе, колокольчик «тинь» – и кот сразу настороже, домовой – на пороге, слово старо – на языке. И шли годы, пока люди не старились, а изба всё жила, как живая: печь дышит, пол ровен, хлеб в меру, и «мир дому» стоит.

И если зайдёшь ты в такую избу, прислушайся: в тепле печном мурчит кот рыжий, а в полумраке углов шевелится мягкая тень – не бойся, то домовой на страже. Скажи: «мир тебе и дому», положи щепоть соли да крошку хлеба. И услышишь в ответ тихое, старое: «аще с миром вошёл – с миром и сядь». А кот ткнётся носом, и будет тебе тепло, «яко под крылом».

Быличка про Банника

Глаголю7 вам, братие и сестры, быличку о баннике добром, да не простом, а ветхим, как колода банная, и тихим, яко пар под сволоком. Было то в деревне нашей, у леса тёмного, где ель скрипит, а колодец шепчет. Стояла банька на окраине: тесовая, обручами опоясана, двери низкие, порог высокий – «аще перешёл, оставь тревоги». И ходил туда люд всякий: крестьянин потный да ткачиха усталая, старцы, младенцы, путники дорожные. Иные говорили тихо: «там банник клубится»,– и крестили плечо, да всё равно шли, «ибо баня – мати 8чистоты».

Сказывали отцы и деды: живёт в той баньке банник, седобровый, кожей веники шуршит, бородою пар меряет. Не злой он, «аще с поклоном», не суровый, «аще по чину». Любит, чтобы входили с добрым словом, оставляли на лавочке щепоть соли, да на полоке – крошку хлеба: «мир дому и хозяину». И будет тогда пар мягок, «яко мёд тёплый», и вода ласкова, «яко ладонь матушки».

Мне же, рабу грешному, довелось с банником свидетися. Был я тогда по весне, весь в грязи пашенной, кости ломит, спина ноет. Пришёл к баньке поздно, звезда ещё не взошла, только зарница на вёдрах дрожит. Отворил дверь, вошёл, кивнул в угол: «мир тебе, дедушка банник». Положил на лаву соль горсть, на полок хлебец. Затопил, воды поддал, сел на край, жду, покуда камни заговорят.

И тут, слышу, по стене бег – не мышь то и не куница, а будто ладонь малый постучит: тук-тук, тук-тук, и затихнет. Пар поднялся сизый, душистый: берёзой пахнет, зверобоем да мятой лесной. Я черпнул ковшичек, полил каменку – «шшш», и пар ко мне, как соболь, мягкий, обволакивает. И голос тогда тонок, стар, но добр, из угла, где веники сушатся: «аще с миром пришёл – сядь ближе, костям твоим полегчает».

Сердце моё ёкнуло, да страх прошёл, будто сняли шубу мокрую. Говорю слова смирные: «благодарствую, дедушка». И слышу – поскребёт кто-то веником по полу, ровно мусор собирает. И вдруг захрустят камни весело, жар будто умный стал: не жжёт, а лечит. Сел я на полок, расправил спину, банник пар подаёт ладно: раз – теплёт, два – жарит, три – отступает, да опять мягко, «яко крыло». И так в такт сердцу моему, пока боль отползла в щели.

Сказываю далее. На третью подачу шепчет банник: «не спеши, мужичок, старые обиды выпаривай, злые мысли выплесни». Я ковш на пол – плеск, и словно с водою чёрнота уходит. Внезапь вижу меж паром тень невеликая: будто дедок седой, с бородой мокрой, глаза – угольки под золою. Не страшен, нет: смеётся глазами и кивком велит – мол, ложись животом. Я послушался, лег, а он веником берёзовым шёпотом прошуршал: «во здравие», и яко рука лёгкая, «боль из костей вытяну». Стоны мои утихли, дыхание ровно, мысли чисты.

А за стеной в то время вьюга родилась – ведь весна капризна: то дождь, то снег. И заскреблась в щели сырость холодная. Я уж подумал – простужусь, да банник ладонью по стене «тук-тук», и тёплый пар плотнее стал, заслонил щели, «яко шуба овечья». Шепчет: «не бойся, дом держу». И правда: сухо, тепло, по полку как по солнечному лучу идёшь, ногам радость.