Кеннет Грэм – Золотой возраст (страница 10)
Телега сбросила поклажу и задребезжала прочь от ворот за новой порцией сена, в то время как мы с криком запрыгивали в нее. Эдвард забрался первым и едва я последовал его примеру, как завязался бой не на жизнь, а на смерть. Я оказался пиратом, а он – капитаном британского фрегата «Терпсихора». Точное число пушек на его борту мне запомнить не удалось. Эдвард всегда выбирал себе лучшую роль, но я честно исполнял свою, когда вдруг обнаружил, что доски, на которых мы бились, кишат уховертками. Я взвизгнул, вырвался из рук брата, и скатился за борт. Эдвард исполнил победоносный танец на палубе удалявшегося галеона, чем ничуть меня не огорчил. Я знал, что он понял, что боюсь я не его, а, жутко боюсь, уховерток, этих кусачих насекомых. Так что я позволил брату «уплыть» прочь, испуская вопли по поводу того, что мне так и не удалось взять его корабль на абордаж, и направился в сторону деревни.
Прогулка эта казалась настоящим приключением: шел я в эту деревню в первый раз, и находилась она довольно далеко от нашего дома. Я чувствовал что-то среднее между любопытством и незащищенностью – ощущения, знакомые любому путешественнику. Любопытство весьма оправдано в любом незнакомом месте, страх же мучил меня из-за сверстников, которые могли встретиться на моем пути, и которым, в силу их неизменной консервативности, наверняка бы не понравилось мое неожиданное вторжение. И все же, окрыленный одиночеством, я брел вперед и размышлял о том, как, наверняка, ловко удавалось путешественнику Мунго Парку прорубать себе путь в непроходимых джунглях Африки… И тут я налетел на кого-то мягкого, но достаточно устойчивого.
Столь неожиданное столкновение с действительностью вынудило поступить меня так, как поступил бы на моем месте любой мальчишка: поспешно прикрыть ладонями уши. Передо мной стоял высокий, пожилой, чисто выбритый человек в черном, довольно поношенном, одеянии, очевидно священник. Я сразу же заметил его отвлеченный взгляд, обращенный, словно, к горнему миру и не способный мгновенно сосредоточиться на чем-то земном, так внезапно напомнившем о себе. Он, извиняясь, склонился передо мной.
– Тысяча извинений, сэр, – произнес он, – я витал в облаках и совершенно вас не заметил. Я надеюсь, вы простите меня.
Любому мальчику на моем месте послышалась бы насмешка в таком учтивом обращении. Я же воспринял это бесконечное уважение к собственной персоне, как естественное отношение человека, способного видеть в каждом соотечественнике джентльмена, ни иудея, ни эллина, ни обрезанного, ни необрезанного. Конечно, я взял вину на себя, признал, что и я витал в облаках. Что было абсолютной правдой.
– Видимо, – любезно ответил незнакомец, – между нами есть что-то общее. Я – старик, склонный к мечтам, перед вами же, юноша, проходят видения. Ваш удел счастливее. А теперь…
Тут мы оказались перед калиткой, ведущей к его дому.
– Я вижу, что вам жарко. День клонится к вечеру, и сейчас мы под знаком Девы. Не хотите ли выпить чего-нибудь прохладительного, если, конечно, у вас нет других дел?
Единственным моим делом в тот день был урок арифметики, но я не собирался его посещать в любом случае, поэтому прошел в гостеприимно распахнутую передо мной калитку, пока незнакомец бормотал что-то из «Буколик» Вергилия: «
Прямая, выложенная плиткой дорожка, вела к симпатичному старому дому, хозяин которого, пока мы шли, останавливался почти у каждого розового куста и начисто забывал про меня. Очнувшись от грез, он смущенно просил прощения, и мы продолжали путь. Во время этих остановок, я наблюдал за ним и понял, что передо мной тот самый чудаковатый холостяк пастор, о котором ходит столько слухов. Особый трепет мне внушало то, что этот чрезвычайно ученый человек написал настоящую книгу, как утверждала Марта, знавшая обо всем на свете, даже кучу книг. Но по поводу «кучи» я немного сомневался.
Наконец, мы прошли сквозь темный холл и оказались в комнате, которая поразила меня с первого взгляда. Это был недостижимый идеал, предел моих мечтаний. Ни одной женской безделушки, ни следа уборки! Ощутимое отсутствие тетушкиной тирании. Повсюду лежали и стояли толстые пергаментные книги в кожаных переплетах, некоторые из них вольготно расположились, распахнувшись, на столах и стульях. Приятно пахло типографской краской и переплетным клеем, но главенствовал надо всем слабый аромат табака, наполнявший сердце такой же радостью, какую ощущает путник, увидев под чужим небом, хлопающий и вьющийся на ветру британский флаг – символ свободы! В углу, заваленное книгами, стояло пианино.
Я радостно вскрикнул при виде его.
– Хотите побренчать? – поинтересовался мой новый друг так, как будто это было самым естественным желанием в мире.
Его взгляд отвлеченно блуждал в противоположном углу, где из-под горы книг и бумаги выглядывал угол письменного стола.
– Вы позволите? – с сомнением спросил я. – Дома мне разрешают играть только ужасные гаммы.
– Что ж, здесь можете бренчать в свое удовольствие, – ответил хозяин дома.
Потом он что-то рассеянно забормотал на латыни и будто машинально побрел к притягивавшему его письменному столу. Через десять секунд он был уже вне досягаемости: одну огромную книгу он раскрыл на коленях, другую поставил на стол прямо перед собой и целиком погрузился в работу. Я с тем же успехом мог колотить по клавишам в Беотии, а не в той же комнате, разницы бы он не заметил. Поэтому я с легким сердцем предался этому приятному занятию.
Тем, кто мучительно, сбивая подошвы, карабкается на утес музыкального мастерства, не ведом дикий восторг бренчания. Счастье для них в созвучии, в гармоничности звучания; чистотой и неповторимостью каждой отдельной ноты дорожит лишь бездарный барабанщик. В одних нотах он слышит море, в других – церковные колокола, в некоторых – шум леса и запах растений, а бывает – он слышит, как танцуют фавны под веселую мелодию свирели или различает тяжелую поступь кентавров, выглядывающих из пещер. В некоторых нотах звучит лунный свет и алеет бутон розы. Бывают звуки голубые, некоторые красные, встречаются и такие, в которых марширует под бравурную музыку целая армия с шелковыми знаменами. И среди всей этой фантазии царит маленький человечек, визжащий и подпрыгивающий от восторга, высвобождающий плененные внутри огромного палисандрового короба струны, и инструмент жужжит, словно полный роящихся пчел.
Я с упоением погрузился в звуки, когда же остановился на минуту, заметил, что хозяин дома внимательно наблюдает за мной поверх фолианта.
– Что касается немцев, – неожиданно начал он, как будто мы долго обсуждали с ним какую-то тему, – они достаточно образованы, допустим. Но где же вдохновение, тонкость восприятия, чутье? Все это они берут от нас.
– Ничего они от нас не берут, – решительно заявил я, – Германия создает лишь музыку, которую, кстати, тетя Элиза воспринимает весьма враждебно.
– Вы думаете? – с сомнением произнес мой друг.
Он встал и в задумчивости прошелся по комнате.
– Что ж, меня восхищает способность к такой объективной и трезвой критике в столь юном возрасте. Подобные качества столь же редки, сколь привлекательны. И все же, взгляните на этого писаку, как отчаянно, как из последних сил он борется, прямо здесь, перед нами.
Я боязливо выглянул за дверь, опасаясь обнаружить там какое-нибудь снаркоподобное в кэрроловском духе существо, сражающееся с кем-то на ковре. Но ничего похожего не обнаружил, о чем и сообщил хозяину.
– Вот именно, – в восторге выкрикнул он, – вам, с багажом школьных знаний определенного уровня, не составляет никакого труда заметить это, но для писаки…
Тут, на мое счастье, в комнату вошла экономка – опрятная степенная дама.
– Стол накрыт в саду, – сурово произнесла она, словно пыталась втолковать что-то важное кому-то, совершенно не способному что-либо понять.
– Я достала пирожные и печенье для юного джентльмена. Лучше пойти туда сейчас, пока чай не остыл.
Мечтатель отмахнулся от назойливой дамы, он размашисто шагал по комнате, потрясая аористом над моей головой. Однако, экономка не шелохнулась и, дождавшись первой паузы в его сбивчивой речи, спокойно произнесла:
– Лучше выпить чай сейчас, пока он не остыл.
Несчастный бросил на меня взгляд, полный бессилия.
– Самое время выпить чаю, – безвольно согласился он и, к моему огромному облегчению, вышел в сад.
Я огляделся в поисках юного джентльмена, и, не обнаружив его, решил, что юноша, видимо, так же рассеян и забывчив, как и хозяин дома. Со спокойной совестью я принялся за пирожные и печенье.
После такого вкусного и весьма познавательного чаепития произошел эпизод, который до сих пор так и не стерся из моей памяти. Внизу, на дороге, перед беседкой, в которой мы сидели за чаем, показался сутулый и оборванный бродяга, рядом с ним шла неряшливо одетая женщина вместе с жалкой дворнягой. Увидев нас, бродяга начал свое профессиональное нытье, и я с искреннем сочувствием взглянул на своего друга, потому что знал, конечно же от Марты, что к этому времени суток у него обычно не оставалось ни гроша. Каждое утро он выходил с набитыми мелочью карманами, и возвращался совершенно опустошенным. Все это, вежливо и немного виновато, он долго объяснял бродяге, и, наконец, человек на дороге понял всю безнадежность ситуации, после чего начал с упоением проклинать несчастного, не стесняясь в выражениях. Он обругал его глаза, черты его лица, все его части тела, род занятий, его родственников и друзей, и рассерженно заковылял прочь. Мы смотрели им вслед, и они почти совсем скрылись из виду, когда вдруг женщина, явно выбившись из сил, остановилась. Ее спутник обрушил на нее поток ругательств, как и полагалось в его положении, потом взял у нее мешок и с грубоватой лаской в голосе предложил опереться на свою руку. В его движениях можно было разглядеть даже нежность. Нежность проявила и дворняжка, лизнув женщине руку.