Кения Райт – Жестокий трон (страница 92)

Это было слишком близко.

Вокруг нас собралась толпа.

Я не был настолько глуп, чтобы смотреть, кто именно там оказался. Все мое внимание должно было быть на нем и на том, чтобы выжить, но по крайней мере я заставил отца нанести первый удар.

А теперь посмотрим, сработает ли этот прием.

Через секунды я со всей силы ударил бокалом о край стола, разбивая его в острые осколки.

Его клинок снова нацелился на меня, но на этот раз я не уклонился.

Я шагнул навстречу удару, подняв руку, чтобы отбить его выпад.

Блять!

Лезвие рассекло мою плоть, но именно этого я и добивался. Это была отвлекающая уловка. Другой рукой я метнул в его шею зазубренное основание бокала.

Вот так!

Он перехватил мое запястье в середине удара, так быстро, что я даже не был уверен, не была ли его рука изначально приклеена к стеклу.

Дерьмо.

Я вывернулся от клинка.

Он предугадал мое движение и ударил другой рукой мне в шею. Сила удара была жестокой, меня швырнуло назад.

Воздух вырвался из легких.

Боль вспыхнула в горле — острая и жгучая, — но я не позволил ей замедлить меня.

Я быстро восстановился, выскользнув из-под его руки, когда он пошел вперед снова. Его клинок блеснул в тусклом свете, покрытый моей кровью.

Он промахнулся.

Я отпрыгнул на несколько футов назад.

Он просто застыл и смотрел на меня.

Какой у тебя следующий ход?

Адреналин гнался по моим венам, превращая каждую секунду в вечность. А потом он двинулся.

Но не в мою сторону.

Вместо этого он взмыл в воздух с такой скоростью и ловкостью, которые совершенно противоречили его возрасту. Его фигура превратилась в размытое пятно, когда он пересек стол и вернулся на свою сторону.

Какого хрена? Останься здесь и сражайся..

Но преимущество было на моей стороне, и он это понимал.

Его ноги с гулким ударом коснулись пола.

Пиджак взвился вокруг него в эффектном развороте.

— Умно, сын, — он швырнул клинок на землю. Тот с грохотом упал. Он слегка поклонился. — Ты залез мне в голову. Признаю это.

Я вскинул брови.

— Больше тебе это не удастся.

Я замер, наблюдая, как мой отец стаскивает с себя парадный пиджак и небрежно бросает его на пол.

Потом он одним резким движением сорвал с себя рубашку, обнажая тело, которое в детстве казалось мне огромным и почти нереальным. Мышцы перекатывались на его голых руках и груди. Каждый дюйм его тела был воплощением жестокости и выживания, картой шрамов и пулевых ран — бледных линий и рваных точек, пересекающих его бронзовую кожу.

Но мое внимание привлекла татуировка. Огромный синий дракон, набитый мощными мазками сапфира и полуночи, извивался по его груди и огибал плечо.

Голова покоилась прямо над сердцем, пасть раскрыта в безмолвном реве, а глаза сверкали той же яростью, что и сам человек, носивший его.

К моему изумлению, в груди кольнуло странное чувство — боль, которая была не совсем ненавистью.

Я сглотнул.

Будучи мальчишкой, я был в полном восторге от этой татуировки. Я ждал редких моментов, когда отец вырубался на диване после долгой ночи дел «Четырех Тузов». Когда он не орал, не раздавал приказы, а просто лежал там, неподвижный и человечный.

Я подкрадывался к нему и вел маленьким пальцем по чешуе, восхищаясь мастерством; тем, как вытатуированный дракон будто шевелился и оживал вместе с отцовским храпом.

Тогда мне казалось, что это было самое крутое, что я когда-либо видел.

Это делало его еще более неуязвимым.

Я вспомнил, как хотел своего собственного дракона и как умолял мать позволить мне набить такого же.

В детстве я помнил, как она мягко смеялась, проводя пальцами по моим волосам, и говорила:

— Однажды, Лэй. Но не сейчас.

И вот мы здесь, годы спустя, и тот же дракон смотрел на меня уже не как символ восхищения, а как вызов.

Я сжал челюсти, отбрасывая воспоминания.

Он больше не был тем человеком.

Нет, неправильно.

Он всегда был таким — тираном, убийцей.

Просто я был слишком юным, слишком наивным, чтобы это увидеть.

Теперь я видел только монстра.

Мой отец изменил стойку. Дракон двинулся вместе с ним, и его пасть захлопнулась, когда напряглись мышцы. Он повел плечами, затем хрустнул шеей.

— На сегодня у меня была запланирована певица.

— Уверен, что так и было.

Он подошел к своему стулу, наклонился и потянулся за чем-то под ним.

— Я три недели думал о том, какую песню она споет.

Мой отец вытащил меч, клинок настолько знаменитый, настолько пропитанный легендами, что у меня похолодела кровь при одном его виде.

Блять. Императорский Плач.

Изогнутая, сверкающая поверхность клинка была не просто оружием — это была реликвия смерти, названная в честь императора, который убил ею собственного развращенного сына много веков назад.

Этот акт предательства навсегда заклеймил меч позором, и его тень проникала в каждую историю, которую о нем рассказывали.

Я изо всех сил старался не показать свой страх.

— И на какой песне ты остановился?

Он поднял меч перед собой и всмотрелся в лезвие.

— Я выбрал старую мелодию, что-то из времен императора Цинь.

Клинок загудел в воздухе, ловя отблеск луны.