Кения Райт – Жестокий трон (страница 30)
Отрешенным.
Извивающимся в муке.
Я не помнил, кто сказал мне пойти в спальню, и не знал, когда я туда дошел.
Но вот я стоял посреди этого холодного, безжизненного пространства, в темноте.
Тишина поглотила меня целиком.
Сквозь высокие арочные окна пробивался лунный свет, разливаясь по комнате ледяным, призрачным сиянием.
Этот момент казался нереальным.
Ничто из этого не имело значения.
Что вообще оставалось от реальности без Моник?
Что значила моя ночь без ее тепла?
Без ее голоса?
Без ее света?
Каждая тень вытягивалась в длину, цеплялась за стены и сгущала тишину, как петля, сжимающаяся на моей шее.
Она исчезла.
И вместе с ее отсутствием мой разум начал расползаться по швам.
Воспоминания терзали меня жестокими вспышками — ее смех, то, как ее улыбка снимала с меня тяжесть, о которой я даже не догадывался, покой, который я находил в простом прикосновении ее руки.
Она была светом, пробивавшимся сквозь трещины моей тьмы, когда ничто другое не могло достучаться.
Теперь этот свет исчез.
Я опустился на колени в центре комнаты.
Дыхание стало рваным и поверхностным.
Горе навалилось на меня с такой силой, что боль в груди стала невыносимой. Я не молился с того самого дня, когда мой отец убил Шанель. В ту ночь мои руки сжались в кулаки — не в мольбе о спасении, а от чистой, проклятой ярости. Я сказал Богу, что ненавижу Его, и поклялся никогда больше не обращаться к Нему и ни к чему, что я не смогу взять своими руками.
Но этой ночью…
Эта ночь была другой.
Мои руки дрожали, когда я сложил их вместе, переплел пальцы в отчаянии, до побелевших костяшек.
Я склонил голову.
Слезы бесшумно покатились из уголков глаз и стекли по щекам.
Я смотрел вниз, на пол, когда первая капля упала на мрамор.
За ней упала вторая.
А потом я закрыл глаза.
Молитва звучала чуждо в моей голове, но в то же время успокаивала.
Я наклонился вперед и прижался лбом к полу.
Холодный, отполированный мрамор остудил кожу и вернул меня в реальность.
Что бы подумали мои люди, если бы они это увидели?
Что бы сказали на Востоке?
Не имело значения.
И я знал, знал слишком хорошо, что такой человек, как я — жестокий, злой, чересчур могущественный для собственного же блага — не заслуживал ни капли той милости, о которой я молил Бога.
Я это знал.
Но все равно молил.
Тьма в моем сердце и душе сгустилась, стала липкой от сожаления и тоски. Но перед внутренним взором была только она — Моник. Ее улыбка, ее смех, ее прикосновения, и тонкий луч надежды, что каким-то образом, каким-то чудом с ней все будет в порядке.
Слезы хлынули сильнее.
Рыдания срывались из горла, но я не сдерживал их.
Я позволил им захлестнуть меня.
Здесь не было гордости, не было силы, не было власти, была только такая ярость любви, что она выжигала меня изнутри.
Я бы прошел через сам ад и обратно, только бы снова обнять ее, но сейчас я был всего лишь сломанным Хозяином Горы, стоящим на коленях, лицом вниз, с сомкнутыми в молитве руками, вцепившимся в тьму собственной души.
И если Бог действительно слушал, то, может быть — просто может быть — Он услышал бы хотя бы эту молитву.
Молитву, произнесенную с любовью.
Молитву, пропитанную отчаянной преданностью.
Молитву, которую может произнести только тот, кто готов потерять все.
Потому что без нее... от меня ничего не останется.
Наверное, я разговаривал с Богом целый час — просил прощения, умолял Его еще и еще раз, ради Моник.
Когда закончил, я вытер лицо, медленно поднялся на ноги и начал метаться по спальне, как зверь в клетке.
Она и все остальные хотели, чтобы я лег и отдохнул, но в голове сталкивались мысли — планы, стратегии, возможности.
Как я мог до нее добраться?
Какой ход я еще не просчитал?
И смогу ли я убить его в этой завтрашней битве?
Мой отец был умелым и коварным, но его можно было остановить.