Кения Райт – Жестокий трон (страница 110)
— Я сбился с пути.
Драка на трибунах стихла.
Все смотрели на нас.
Отец продолжил:
— Где-то… тропа свернула во тьму.
Я держал меч уверенно и начал опускать его на него.
Он перевел взгляд на Мони.
— С героями в историях так случается, правда? Во втором акте или, может быть, в третьем. Я не уверен…
Шепоты разнеслись по трибунам.
Кто-то громко всхлипывал.
Вокруг нас приземлились новые вороны.
— Но теперь я думаю… может быть, это вовсе не мое героическое путешествие, — он перевел взгляд на меня. — А может… я злодей этой истории?
Эти слова ударили меня, но я не ответил.
Я не мог.
Я стоял над ним и опустил острие Парящей Драгоценности так близко, что оно почти касалось его горла.
Он смотрел на меня.
— Твоя мать сказала тебе сменить меч?
— Да, — горло сжало.
Его глаза снова наполнились слезами.
— Я не заслуживаю ее любви тоже.
И впервые за эту ночь я увидел в отце не чудовище, которое преследовало меня всю жизнь, а человека.
Сломленного, поверженного человека.
Мир сузился до звука хриплого дыхания отца и тяжести Парящей Драгоценности в моих руках.
В плечах собрался узел напряжения.
— Я отчаянно пытался сделать тебя своим сыном и закалить тебя насилием и смертью, но в итоге… — отец закашлялся влажно, у уголка его рта вновь пузырилась кровь, — ты оказался сыном своей матери.
Слезы, наконец, вырвались из глаз, и я посмотрел на ее лицо, сиявшее такой гордостью, что оно пронзило меня насквозь.
— Я сын своей матери.
— Слава Богу. Восток может стать лучше благодаря этому, — он снова перевел взгляд на меч. — Каков будет
— Посмотрим, — я с трудом сглотнул, ком в горле грозил задушить меня.
На миг между нами повисла тишина.
А потом он заговорил снова, и голос его дрожал непривычной уязвимостью.
— Мне… жаль.
Мою душу пронзила дрожь.
Эти слова ударили так неожиданно, что у меня перехватило дыхание. Я не мог вспомнить ни одного момента в своей жизни, когда мой отец
Слезы катились по его залитому кровью лицу, смешиваясь с грязью и пылью.
— Я хотел, чтобы ты был счастлив с Мони… Я правда хотел… но, думаю… в конце концов… я так боялся смерти… и возможности ада… что решил: почему бы просто не попробовать насладиться раем на земле.
Медленно Мони опустила пистолет, ее глаза блестели от сдерживаемых слез.
Я прижал лезвие Парящей Драгоценности к шее отца, но не прорезал кожу.
— Я… — слова застряли в горле, задушенные нахлынувшими эмоциями.
Я хотел сказать ему, что люблю его, что, несмотря ни на что, какая-то часть меня все еще жаждала его любви.
Но сердце болело слишком сильно.
Он закрыл глаза.
— Я тоже люблю тебя, сын.
Рядом всхлипнула Мони, и ее присутствие вернуло мою душу к тому, что должно было свершиться.
Медленно я надавил лезвием на его кожу.
Призраки исчезли.
И к моему полному потрясению… Парящая Драгоценность издала громкий, мелодичный звук.
Я даже не успел прорезать и дюйма его шеи, как меч запел еще громче, и это была скорбная, завораживающая мелодия.
Прекрасная.
Трагичная.
Неземная.
Такая, что пронзала кости и мозг, впечатывалась в сердце и душу каждого, кто ее слышал.
По толпе пронеслись изумленные вздохи.
Некоторые схватились за грудь.
Другие закрыли рты руками.
Медленно я вел клинок все глубже, разрезая его плоть.
Кровь выступала вокруг острия, густая и темная, окрашивая серебро стали.
И скорбная песнь Парящей Драгоценности становилась только громче, словно сам меч оплакивал то, что происходило.
Глаза отца распахнулись. Его губы исказила безумная улыбка.
Голос сорвался хрипом:
— Ч-чест… ть.
Слово повисло в воздухе.