Кения Райт – Сладкое господство (страница 11)

К моему удивлению, он вдруг указал за нашу спину, на огромный портрет моей матери и матери Моник в золотой раме.

— Чья это была идея?

— Моя.

— Твоя?

— Да.

— Вот как. — Его обычно суровое выражение лица дрогнуло, и на миг мне показалось, что в его глазах появилась влага. Это была сторона, которую он почти никогда не показывал — уязвимость, спрятанная под слоями безжалостности.

Он откашлялся.

— Я горжусь тем, каким мужчиной ты стал, Лэй.

Меня будто ударило током.

Эти слова повисли в воздухе, тяжелые от значения, которое когда-то было для меня всем.

Было время, когда я мечтал только об одобрении отца. Когда его похвала могла окрасить мой день, а его разочарование разрушало весь год.

Но теперь эти слова больше не обладали той силой, что раньше.

Он больше не был для меня богом, недосягаемой фигурой силы и мудрости.

Теперь он просто человек. И человек сломленный.

Овдовевший мужчина, живущий в страданиях. Отец, сожалеющий о своих ошибках. Хладнокровный убийца.

Я посмотрел на него. Не просто глянул, а по-настоящему посмотрел. И увидел трещины в его броне. И это не заставило меня ни возненавидеть его, ни полюбить. Это просто сделало меня грустным.

И все же я проглотил эту тоску и тихо произнес:

— Спасибо, отец.

Он повернулся к репортерам и улыбнулся.

Я сделал то же самое.

Вспыхнули вспышки.

Этот снимок войдет в историю как легенда — последняя совместная чайная церемония Хозяина Горы и Великого Хозяина Горы. Отец, исполненный заботы, и сын, полный любви.

Поколения детей на Востоке будут видеть эту фотографию в школьных учебниках по истории и вписывать дату церемонии в тестах.

А кому-то даже придется написать по ней сочинение.

Но никто не узнает о лжи и темном подтексте, скрытых за этим моментом.

Вспышки продолжали срабатывать, и между нами растянулась тишина, натянутая, как резинка, готовая лопнуть в любую секунду.

Он действительно исчезнет из моей жизни. Как я вообще привыкну к этому?

Повернувшись к отцу, я воспользовался этой паузой, чтобы получше рассмотреть его. Его длинные волосы стали заметно седыми — теперь в них было больше серого, чем черного. Вокруг глаз и рта появились новые морщины. Те линии, что раньше были едва заметны, превратились в глубокие борозды, как немой след множества тяжелых мыслей и грузов, что он носил в себе изо дня в день.

Воспоминания о моем детстве с ним нахлынули неожиданно.

Горькие и светлые одновременно.

Я вспомнил те дни, когда он учил меня драться. Его голос, строгий, но ободряющий, эхом отдавался в моих ушах, когда он демонстрировал стойки и удары. Он был беспощадным, доводил меня до предела, но всегда знал, зачем это делает. Он хотел, чтобы я стал сильнее. Он готовил меня к тому, чтобы я однажды смог защитить Восток.

А потом были и более спокойные воспоминания, например, тот день, когда он учил меня кататься на велосипеде. Я до сих пор помнил, как руль дрожал в руках и как неуверенно я держался, делая первые попытки ехать без тренировочных колес.

Его руки были рядом, он держал меня, не давая упасть.

— Продолжай, Лэй. У тебя получается.

Когда я наконец поехал сам, в его глазах невозможно было не заметить гордость.

Мое сердце потеплело.

Перед глазами всплыли и другие моменты, как он показывал мне, как привязывать леску, как учил плавать на пляже, как мы проводили вечера у камина вдвоем, только он и я, и он читал мне историю Востока.

О блять…

Вопреки здравому смыслу, во мне поднялась глухая, невыносимая грусть от осознания того, что мне придется его убить.

Смогу ли я?

Вдруг эта мысль стала почти невыносимой. На один короткий миг… я даже задался вопросом, а может, есть другой путь? Тот, что не заканчивается кровью.

Может, посадить его в подземелье? Нет. Кто-нибудь обязательно его выпустит.

Я сжал зубы.

А что, если отправить его в Китай, как он однажды сделал с Янь? Нет. Он все равно продолжит плести заговоры и убивать.

Но тут в памяти всплыла сцена жестокой смерти Ромео и Шанель.

Нет. Если я оставлю его в живых, он зайдет слишком далеко… а я буду жалеть, что не убил его. Каждая новая кровь будет на моих руках.

Жестокость моего отца не знала пределов.

Я должен убить его.

Грусть сменилась стальной решимостью.

Отец выбрал свой путь. И я должен выбрать свой. Ради Моник, ради нашего будущего и ради безопасности тех, кого я люблю, я сделаю то, что должен.

Я вздохнул и снова повернулся к камерам.

Наконец, отец нарушил молчание:

— Ты прекратил тренировки на Горе Утопии.

Я посмотрел на него.

— Да.

— Почему?

— Янь забрал тело Шанель, и я отправился его искать.

— Это было лишним. Твое место было рядом с Моник.

— Теперь я это понимаю.

— Тогда почему ты не вернулся к тренировкам на Гору Утопии?

— Я хотел показать Моник Дворец.

На его лице появилась ухмылка, в которой читалось слишком много.

— И как ей Дворец?

— Она считает, что он величественный и потрясающий.

В его взгляде отразилась гордость.