Кения Райт – Прекрасная месть (страница 130)

И тут я услышал это — глухой, приглушенный стон.

Я застыл. Все чувства обострились, будто тело резко перешло в режим охотника. Я повернулся к палатке.

Звук повторился. Тихий, но однозначный.

Моник.

Грудь сжалась, а кровь в венах зашумела громче, чем ручей у меня за спиной.

И, наплевав на здравый смысл, я пошел к задней части палатки.

Там не было никакого входа, чтобы подсмотреть, что там творится, но я мог слушать... и пытаться понять.

Сухая хвоя хрустела под ногами, пока я подкрадывался ближе.

Жаркое напряжение развернулось в животе, будто внутри завелась раскаленная пружина.

Еще один тихий стон сорвался с губ Моник.

Приглушенный, но я расслышал его. Это был стон удовольствия. Одобрения. Того самого, которое должно было принадлежать мне, но его вырвали, прежде чем я успел хоть что-то взять.

Бред, Лэй. Тебе же не нужна Моник.

С самого детства твое сердце принадлежало Шанель. Она была для тебя всем.

А теперь ее нет. Ее вырвали из жизни жестоко и бессмысленно.

И я знаю, ты просто тонешь. У тебя нет ни сил, ни инструментов, чтобы выбраться из этого.

И, черт побери, мне по-настоящему больно за тебя.

Но исчезновение Шанель выжгло Лэя изнутри.

Остался человек, который цепляется за все подряд — за все и за всех, лишь бы хоть как-то заткнуть дыру, что она оставила.

Я понимал его боль, правда.

Но это не значит, что я готов стоять в стороне и смотреть, как он использует любую женщину, чтобы отвлечься.

Особенно — эту.

Для меня Моник, не просто очередная тень в толпе.

Не мимолетное утешение, которое пришло и ушло.

Нет.

Моник — другая.

Это все — другое.

Потому что… я хочу ее.

Я оказался прямо у палатки.

И тут она простонала:

— О боже…

Что он с ней делает? Блядь.

Я сжал челюсть.

Стоит ли это остановить?

Я хотел влететь внутрь, разорвать все, что там между ними происходило, но ноги будто приросли к земле.

Моник вскрикнула:

— Ах!..

Я сжал ее трусики, пальцы сжались в кулак.

— О-о-о-о!..

Я остался стоять у палатки.

Она тяжело вздохнула, а потом ее дыхание стало прерывистым, коротким.

Я закрыл глаза, и вспомнил тот момент, когда впервые понял, что Моник может быть… чем-то большим для меня.

На балконе отеля Моник выскользнула из моих объятий и сделала шаг назад.

Что-то в ее взгляде скрутило мне желудок, смесь отчаяния и решимости. Она уже все для себя решила. И мне это точно не понравится.

Губы ее двигались быстро, слова срывались с них обрывисто, сумбурно, она говорила о сестрах, о каких-то планах на будущее.

Я попытался что-то ответить, но она, кажется, даже не услышала.

Вместо этого она указала на остальных, что были внутри, и я машинально обернулся.

А потом ее голос дрогнул — и резко вернул меня обратно.

— Спасибо тебе, Дак, — сказала она тихо. Голос у нее был печальный, будто прощалась.

Прощалась?..

Это осознание ударило в живот. Жестко.

Прежде чем я успел что-то сделать, Моник развернулась и побежала к краю балкона.

— Моник, подожди…

Паника взорвалась внутри, и тело рванулось вперед раньше, чем разум успел осознать, что происходит. Я бросился за ней, сердце колотилось так яростно, будто само хотело вырваться из груди и остановить ее.

— Моник!

Она бежала быстро. Но я тоже. Ее ноги коснулись перил, и в следующий ужасный миг она зависла в воздухе, над городом, невесомая.

Все замедлилось.

Я не думал.

Я просто прыгнул.

В тот короткий миг, пока мы сближались, я обхватил ее за талию, и мир исчез.

Под нами больше не было города.

Никаких «Четырех Тузов», врывающихся на балкон.

Никаких криков Лэя.

Была только Моник.

Солнечный свет, скользящий по линии ее скулы.

Ее тело в полете — словно созданное для ветра.