Кен Лю – Стена Бурь (страница 107)

После того первого дня другие огненные письмена на страницах «Гитрэ юту» более не появлялись. Луан был привычен к долгим, необъяснимо долгим периодам отсутствия своего бессмертного благодетеля и не взывал к божественному вмешательству – в конечном счете учитель не обязан неотрывно надзирать за учениками.

Но в глубине его души гнездился страх, в котором Луан сам себе не решался признаться. Что, если боги Дара ограничены территорией Дара и не имеют влияния за Стеной Бурь?

Луан сосредоточился на составлении карты Стены Бурь, стараясь как можно точнее определять дистанции и направления, основываясь на форме теней и счислении пути. Иногда на страницах, где он писал, проступали следы старых заметок, и ученый улыбался при мысли, что был совершенно другим человеком, когда делал эти записи. То было время, когда низвержение Мапидэрэ казалось ему самой важной задачей на свете.

«Убить императора было просто. Построить новый мир, более справедливый, и убедить власть имущих мудро распоряжаться оной оказалось куда сложнее».

Спустя несколько недель пути Стена Бурь стала уклоняться к югу, но течение, которое оседлал Луан Цзиа, продолжало нести воды к западу. Создавалось впечатление, что Стена образовывает барьер вокруг Островов – может статься, это еще одно следствие слез Дарамеа, создательницы островов Дара. Луан Цзиа опустился на плоту на колени и поклонился Стене Бурь. При всей своей свирепости, непредсказуемости и стихийной силе, не поддающейся разумению, она стала последним символом, связывающим ученого с родным домом. Непрошеные слезы заструились у него по щекам.

Стена Бурь растаяла за кормой плота-змея. Оборвав пуповину, Луан Цзиа оказался теперь в море совершенно один, воистину отрезанный от всего мира.

Спустя еще несколько недель течение повернуло к югу.

Созвездия, появляющиеся на небе ночью, стали больше напоминать знакомые Луану Цзиа очертания. Он теперь находился западнее островов Дара и, лежа по ночам на плоту и глядя на звезды, пытался представить, о чем сейчас думают и что делают его друзья: Кого, Гин, Куни, Рисана… Луан надеялся, что Гин все-таки вняла его совету, умерив свою непомерную гордость. Ни к чему играть в эти игры, столь явно стремясь к показной демонстрации почета и славы. Если бы только его возлюбленная не была такой честолюбивой…

«И что дальше? – спросил он себя. – Ты увлек бы ее с собой в эту авантюру, где приходится рисковать жизнью, плыть по бескрайнему морю, довольствуясь дождевой водой и рыбой, которой хватило глупости попасться?»

Луан попробовал представить Гин Мадзоти рядом, в роли верной спутницы, делящей с ним теперешнее его существование, и невесело хмыкнул. Сама подобная идея выглядела нелепой.

«У Гин своя дорога в жизни, и отказ от титула королевы и власти – высокого положения, к коему она стремилась всю свою жизнь, – подавил бы ее. Это все равно как если бы меня вдруг заставили отречься от научных изысканий, странствий и познания мира».

Гин можно было уподобить огню, а его самого воде. Оба они были незаурядными личностями и обладали определенными чертами характера, но ведь то, что хорошо для одного, вовсе не обязательно должно быть хорошо для другого.

По мере того как текли недели, образ небесной сферы продолжал меняться. Теперь Луан Цзиа проводил каждую ночь за составлением карты звездного неба. Чувствовал он и перемену погоды: солнце в полдень поднималось выше и пекло вовсю. Здешний климат напоминал Тан-Адю, только был еще жарче. Путешественник открывал новые созвездия и давал им имена – когда серьезные, а когда и шутливые: Генерал, Любящая Матушка, Ныряющий Крубен, Цветущий Одуванчик, Блюдо Пряной Сырой Рыбы с Дасу…

На крючок теперь попадались рыбы иных, неведомых Луану пород. Не все из них годились в пищу. У некоторых в брюхе обнаруживался песок – он, видимо, помогал им перетирать пищу, но чистить такую рыбу было сущей пыткой. У других мясо было настолько пронизано мелкими косточками, что его нельзя было разжевать, не обработав сначала огнем, чтобы размягчить. А от иных желудок путешественника сворачивался в болезненный комок, и ему приходилось изрыгать все проглоченное. От одной рыбы у Луана даже помутилось в голове, а руки и ноги временно отнялись. Когда он наконец-то очнулся, слабый и обезвоженный, то не мог сообразить, сколько минуло дней.

Луан дал себе зарок впредь быть осторожнее и тщательно зарисовывал всех рыб, размечая цветами их расцветку, а также записывал, каковы они на вкус и каковы последствия их употребления в пищу. Он сомневался, что эти записи когда-нибудь прочтут, но чувствовал, что обязан делать хоть что-нибудь полезное, чтобы не сойти с ума.

День за днем, неделя за неделей солнце становилось все ярче, жарче и безжалостней. От жесткой и соленой океанской воды Луан весь чесался, кожа покрывалась язвами и гноилась. Дожди прекратились, и теперь, чтобы умерить жажду, ему приходилось пить собственную мочу и высасывать влагу из плоти и внутренних органов пойманной рыбы.

Сколько дней прошло со времени последнего дождя? Как долго он уже дрейфует? Направляется ли по-прежнему на юг или течение повернуло к востоку? Пребывая в порожденном солнечным ударом бреду, Луан не мог уверенно ответить ни на один из этих вопросов. Ему уже не хватало энергии хотя бы выползти из-под своего укрытия под навесом, чтобы попробовать поймать рыбу и поддерживать чистоту. Он понимал, что должен сделать над собой усилие и бороться за жизнь, но просто не мог собраться с силами.

«Дайте мне умереть, – малодушно подумал он. – Просто дайте мне умереть».

Забавно. Он не сдался, когда буквально вся империя Ксана охотилась за ним; не побоялся ворваться бок о бок с герцогом Куни Гару и горсткой его людей в императорский дворец в Пане; не дрогнул, когда мощь Гегемона казалась неодолимой, а его господину, правившему одним только островом, предстояло бросить вызов всему остальному Дара. И вот теперь Луан Цзиа мечтает о покое смерти, ибо он слишком устал и измучен голодом и жаждой, чтобы продолжать элементарную борьбу за жизнь.

Он понял, какое мужество требуется от голодающих и бедных, чтобы просто существовать, выживать, терпеть превратности судьбы. Эти тихие подвиги не воспевают, но они служат основой цивилизации, куда более важной, чем все изречения мудрецов ано и красивые слова аристократов.

Луан провалился в забытье, полагая, что никогда уже не очнется.

Однако он очнулся. Путешественник уснул на краю плота, голова его частично свешивалась над морем. Он почувствовал, как что-то плавающее в воде тычется ему в лицо. Луан открыл глаза и попытался сфокусировать затуманенный взгляд. Кокосы.

Трясущимися руками он стал хватать их, пытаясь выудить из воды как можно больше, и складывать орехи в кучку на плоту. Распухший и твердый, словно камень, язык едва не удушил Луана, когда тот представил себе, как пьет освежающую, вкусную жидкость – кокосовое молоко.

Но потом бедняга понял, что ему нечем вскрыть орехи. Имевшийся при нем крохотный писчий нож из кости – фактически просто сувенир – еще кое-как годился для разделки рыбы, но против твердой скорлупы кокоса был совершенно бесполезен. Луан лихорадочно оглядывался в поисках гвоздя, молотка, мачете или хотя бы большого булыжника, прекрасно понимая, что в его распоряжении ничего из этого нет. В отчаянии он схватил кокос и принялся колотить им о бамбуковую раму плота, сознавая всю тщетность своих усилий. От спасительной влаги его отделяла скорлупа тоньше ладони, но в этот момент она казалась даже еще более непроницаемой, чем Стена Бурь.

Тогда Луан сдался и воззвал к богам о помощи. С тех пор как стал взрослым, он не имел привычки молиться, веря, что боги предпочитают как можно реже вмешиваться в дела смертных. Но теперь Луан просил помочь ему, послать хоть что-нибудь, чтобы спасти жизнь. Он обращался к мудрому Луто и грациозной Тутутике, к воинственному Фитовэо и сострадательному Руфидзо, к яростной Кане и решительной Рапе, к гордому Киджи и даже к непредсказуемому Тацзу – пусть уж бог с акульими зубами положит конец его существованию и прекратит тем самым пытку…

Но боги не отвечали, как Луан и предполагал. Их просто не было здесь, посреди пустынного океана за пределами Стены Бурь. Никогда еще никто из людей Дара не был так одинок.

Луан рухнул на край плота и взвыл: то был не крик печали, но нечто первобытное – зов, смешанный с тем первым звуком, который издает каждый из нас, приходя в мир из материнского чрева. Губы и язык у него так ссохлись, что Луан мог только нечленораздельно выть и стонать, не в силах произнести слова, в которых, впрочем, более не нуждался.

Не находись ученый в таком состоянии, он наверняка отметил бы, что эти звуки схожи с песней китов и крубенов.

Постепенно возгласы несчастного стали слабее, а потом и вовсе прекратились.

Плот едва не опрокинулся, когда море близ него вспучилось.

Луан открыл глаза, опечаленный тем, что он все еще жив и до сих пор мучается.

Огромный крубен, властелин морей, всплыл буквально в паре дюжин футов от плота. Гигант покачивался на волнах, как живой остров, и, даже пребывая в полумертвом состоянии, Луан Цзиа почувствовал благоговение перед этим величественным созданием.

Крубен запел, и в такт этому звуку в теле Луана завибрировали кости. Он поежился. Что намерен делать этот повелитель океана?