Кен Лю – Говорящие кости (страница 53)
В уши Радии ударили полные ужаса и боли крики Алкира. Огненное дыхание ослепило самца и опалило ему половину шеи, а сама наездница скорчилась от непереносимой муки, когда ее левая рука превратилась в обугленную культю. Захваченный врасплох неприятельский гаринафин брыкался, вспарывая когтями уязвимое брюхо Алкира.
И снова Радия висела, цепляясь из последних сил за сеть, на гаринафине.
– Те-воте! Те-воте! – кричала она.
Костяной рупор куда-то пропал. И теперь ей оставалось только орать во всю глотку в надежде, что Алкир расслышит ее через спазмы боли, сквозь ужас слепоты.
Алкир вцепился во врага, погрузив когти в его шею и отказываясь разжимать их. Гаринафин льуку отчаянно молотил крыльями, но не мог удержать в воздухе себя и противника.
Клубок из бьющих крыльев, кусающих голов и скребущих когтей, похожий на чудище из конца Пятой эпохи человечества, медленно падал с неба по направлению к городу-кораблю.
Даже после смерти Таквал сумел отомстить врагу. Даже утопающая Тана спасла тех, кого любила. И вот теперь пришел черед Алкира и Радии утонуть и погибнуть.
– Я Радия Роналек! – громко провозгласила отважная женщина. – Я заявляю о своем родстве по крови и духу с Кикисаво и Афир! Я не боюсь! Я не боюсь!
И, не обращая внимания на боль в изувеченной руке, она запела во все горло:
– Грибами после дождя поднимаются степные жилища, И люди среди облаков снуют, как бродячие звезды. Взгляд мой почувствуй, дитя, ощути мои руки. Услышь мой голос внутри, почувствуй дыханье, Племени песня не оставит тебя одиноким[1].
Сколько бы ни бился, ни кусался и ни царапался неприятельский гаринафин, Алкир не сдавался. В конце концов яростный ком сражающейся плоти с громоподобным шумом обрушился на город-корабль, проломив его палубу.
Удар выбил Радию из седла и вышиб весь воздух у нее из легких.
Она лежала неподвижно в темноте трюма, понимая, что сломала позвоночник и что теперь ей долго не протянуть. Она слышала, как рядом продолжается схватка, слышала перепуганные вопли чужого гаринафина и предсмертные крики его всадников, слышала яростный рев Алкира, который сдавливал шею врага и водил ею, как шлангом живого пламемета.
Яркое копье огня озарило темноту. Вражеский гаринафин изрыгнул огонь, не думая о том, какие последствия это повлечет за собой в столь тесном пространстве. Прежде чем пламя поглотило ее, Радия сплюнула сгусток крови и захрипела в надежде, что ее слабеющий голос все-таки долетит до Алкира и донесет до него песню, которую она напевала ему, когда он был совсем маленьким и еще только-только учился летать в долине Кири:
– Прижмись ко мне ближе, дитя мое, слушай мой голос. Племени песня не оставит тебя одиноким…
А наверху Тово Тасарику и остальные его гаринафины беспомощно кружили, глядя, как последний город-корабль занимается пламенем и скрывается под волнами.
На севере Га-алу и другим гаринафинам мятежников пришлось пересечь многие мили пустынной степи, пока они не добрались до Кладбища Костей, этой суровой бесплодной земли, полной крутых холмов, покрытых складками гор, пыльных ущелий и сухих оврагов.
Беглецов встретила пэкьу Тэра.
– Ну что, дело сделано? – спросила она.
Торьо, Китос и Тооф сперва дружно кивнули, а потом замотали головами. Как передать словами то, что произошло в Татене?
Тэра устало улыбнулась:
– Отдохните немного. У нас впереди много работы, а времени очень мало.
Глава 17
Надеяться следует исключительно на себя
– Ку на гозтенва ва пэфир! Ку на тавенва ва пэфир!
Тольуса и кровавое жертвоприношение привели шаманов и воинов в лихорадочное исступление. Это было причудливое сочетание танца и пения под стук барабанов и рев труб; люди размахивали палицами и топали ногами, находясь на грани того, чтобы сцепиться в пьяной драке, – подобный риск неизменно сопровождал буйные празднества Кутанрово, даже когда они проходили на берегу. У некоторых наро, употребивших слишком много священного растения, пошла пена изо рта, а одна шаманка рухнула на палубу и билась в конвульсиях, закатив глаза.
Кутанрово забылась в опьяняющем экстазе власти, управляя хором, выражающим чаяния и страхи целого народа. Она была главой Единства, составленного из Множества, голос ее связал вместе бесчисленное количество сущностей, крепко спаяв их между собой. Объединившиеся льуку были воистину непобедимы.
Кутанрово даже стало почти жаль, когда боги ответили наконец на их молитвы.
Нельзя сказать, что проход в Стене Бурь открылся внезапно. Понемногу циклоны и смерчи в одной из частей этого неумолчно ревущего природного барьера начали ослабевать, а сполохи молний там постепенно становились не такими яростными. Подобно тому как искусные постановщики оперы медленно раздвигают занавес в Императорском театре, чтобы первые ноты прелюдии донеслись до еще перешептывающихся зрителей, прежде чем те обратят взоры на раскрывающийся зев сцены, так и водные скалы расступались сейчас потихоньку, словно бы не желая отвлекать внимание публики от драмы, которой еще предстоит разыграться.
Исступленные танцы и крики на палубе стихли. Все шеи дружно повернулись, все глаза устремились к неуклонно расширяющемуся просвету.
Кутанрово подняла голову и посмотрела на дозорных в «вороньих гнездах».
– Эй! – окликнула их она. – Флаги каких племен вы видите? Сколько там кораблей?
Тан Каруконо прищурился, глядя на крошечный квадрат среди облаков, неподвижный и загадочный.
Его взгляд вернулся к гигантской лебедке на носу корабля. Команда у кабестана застопорила гандшпуги и теперь отдыхала, облокотившись на них. Ударная пластина в конце толстого кабеля, который, изгибаясь, уходил в небо, упрямо оставалась пустой. Напряжение и волнение, царившие на палубе, ощущались физически, – казалось, они были такими же густыми, как и напитанный влагой морской ветер.
– Спросите снова! – крикнул адмирал сигнальщикам у кабестана. – Скажите По, что нет нужды в точном подсчете. Вполне хватит и приблизительной оценки.
Сигнальщики кивнули и заработали длинными бамбуковыми шестами, далеко выдающимися за борта судна, словно пара весел воздушного корабля. Огромные белые и красные флаги на концах шестов затеяли при этом замысловатый танец. Со своего насеста среди облаков дозорная на разведывательном змее разглядит послание на голубом фоне океана и ответит, сбросив по кабелю сигнальные кольца. Серебряное кольцо будет означать одиночный город-корабль, золотое – пять судов, а нефритовое – десять.
Адмирал жалел, что не может сам подняться на змее и увидеть вражеский флот собственными глазами. Ни с того ни с сего ему вдруг вспомнилось, как давным-давно, десятки лет назад, он, бывший старший конюх мэра Дзуди, стоял на холме на городской окраине и вытягивал шею, испуганный, но и слегка возбужденный, в ожидании, когда подойдет армия империи Ксана, чтобы подавить в зародыше восстание Куни Гару.
«Лошадей не хватает, – пробормотал он. – Нужны еще лошади».
«Тебе придется обойтись тем, что есть, Тан», – ответил Куни Гару, его друг и тогдашний господин.
Потом были долгие годы, которые он по большей части провел либо в седле скачущей галопом лошади, либо на палубе подпрыгивающего на волнах корабля. И хотя особых богатств адмирал не нажил, воспоминаний он накопил в избытке.
Сегодня из всех крупных военачальников, служивших Куни Гару в ту пору, когда он еще не был императором Рагином, остались лишь он и Пума Йему. И один только Тан Каруконо знал Куни во все периоды его жизни: проказником-мальчишкой, уличным хулиганом, мелким чиновником Ксаны, атаманом разбойников, самопровозглашенным герцогом, деятельным мятежником, не вписывающимся ни в какие привычные рамки королем Тиро и, наконец, императором Дара. Он не только наблюдал за тем, как этот человек рос и мужал, превращаясь в легенду, но и сам сыграл определенную роль в этой эпической драме; Тан Каруконо всю свою жизнь, включая и преклонные годы, посвятил служению Куни Гару и сохранению его наследия.
Тех, кто сражался рядом с ним и за него, адмирал знал лучше, чем свою собственную семью, и нисколько не сожалел о сделанном много лет назад выборе. Он не раз становился свидетелем того, как старые товарищи взлетают высоко, подобно фейерверкам в новогоднюю ночь, а потом впадают в опалу. Он помогал Куни Гару строить империю, а потом защищать ее от сменяющих друг друга врагов: жестокой Ксаны, гордого Гегемона, бессовестных мятежников, норовивших разодрать творение Куни на куски, безжалостных льуку с их огнедышащими чудовищами, недальновидных бюрократов, ставящих превыше всего сиюминутную выгоду…
Тем не менее, несмотря на постоянную борьбу и череду изматывающих неудач, вопреки мерзостям дворцовой политики и не утихающей боли от потери старых друзей, Тан Каруконо никогда не поддавался отчаянию. Он сражался не за Дом Одуванчика – ни один мужчина, женщина или даже целая династия не стоили того, – но за воплощение мечты о счастливом Дара.
Глянув искоса на крошечную смазанную точку парящего в высоте воздушного змея, похожего на хищную птицу, адмирал вздохнул. Ему самому хотелось быть пилотом, но он знал, что суставы у него, увы, не слишком подвижны, движения замедленны, да и зрение уже не такое острое. В душе Тан Каруконо по-прежнему оставался все тем же бесстрашным юнцом, готовым ринуться за своим повелителем в любую битву, невзирая на количество врагов, но возраст – это безжалостный противник, перед которым даже ему не устоять.