Кен Лю – Говорящие кости (страница 237)
«Дух льуку – это мутагэ». Таков был девиз Тенры. Но как воплотить его в жизнь?
Можно ли вечно откладывать окончательный расчет с наследием ужасов завоевания и порабощения? Да и возможен ли вообще этот окончательный расчет?
Мастер Дзоми Кидосу была права: история – это предмет, который труднее всего поддается взвешиванию.
Чувствуя, что ее вот-вот поглотит отчаяние, Тенра усилием воли отогнала тяжелые мысли, чтобы ухватиться за надежду и сосредоточиться на здесь и сейчас.
Подул северный ветер, очистив воздух от сережек деревьев и зонтиков одуванчика. Последнее одинокое семечко скрылось из поля зрения, оставив вид из окна пустым, словно лежащий на столе чистый свиток.
«Каждое поколение обязано само определять свою судьбу. Нельзя уклоняться от исполнения долга. Зубы на доску».
Молодая женщина вздохнула и снова решительно положила пальцы на гудящие струны пишущей цитры. Ноты, робкие поначалу, становились все более уверенными и звучными по мере того, как Тенра Ага исполняла свою страстную песнь из логограмм.
Семечко одуванчика летело на юг над островом Руи.
Оно проплывало над полями сорго и делянками с рисом. Часть полей поднималась по склону гор террасами, такими крутыми и узкими, что они казались скорее творением богов, чем делом рук смертных. Были видны фигурки людей, ухаживающих за посевами: они походили на муравьев, ползающих по многослойному пирогу. Но разве их не слишком мало для обработки столь обширных угодий?
Ответ представал в виде упряжек быков, твердым шагом марширующих через поля, слева направо. Сделанные из железа и дерева, они приводились в действие громыхающими механизмами, расположенными в их чревах. Щелкали и скрежетали шестерни, громыхали и качались поршни, из ноздрей валил пар. Этих быков, усовершенствованных потомков прототипов, созданных великой Рати Йераджи, можно было научить не только пахать землю, но также копать и орошать ее, собирать урожай… Теперь с помощью упряжки механических волов одна семья могла выполнить работу, для которой прежде требовалось пятьдесят человек.
Семечко одуванчика плыло над широкими полосами земли, поросшей сочной, но жесткой травой и кустарником – то была уникальная смесь флоры, специально выращенной на корм стадам длинношерстного скота и отарам шишкорогих овец. Стада охраняли верховые пастухи, многие из которых для защиты от солнца носили шлемы из черепов.
Теперь куда более многочисленные стада встречались на острове Экофи, где предприимчивые скотоводы кочевали с тысячами голов скота по зеленому морю, пася животных со спин гаринафинов или слонов. Но молва уверяла, что самая лучшая баранина и говядина все-таки в Укьу-Тааса, где традиционные методы степняков обрели новую жизнь.
Семечко одуванчика плыло над равниной у подножия горы Киджи. Долина эта лежала в отдалении от главной дороги, ведущей вверх по горе к храму Пэа-Киджи, и паломники редко посещали ее. Но иногда пилигримы-исцелисты, посвятившие себя искусству врачевания, выкраивали лишние полдня, чтобы побывать здесь. Их привлекало не святилище лесного духа или озерного божества, но расположенная в самом конце долины могила.
Гробница была простая, даже примитивная – насыпной холмик, обложенный в основании кругом из камней. На могильном камне, высотой всего лишь по пояс, были вырезаны скупые строки логограмм:
Джиа Матиза Гару, травница. Возлюбленная жена Куни, заботливая мать Тиму и Тэры, тетя-мать Фиро, почтенная тетушка-мать Фары, бабушка Тодьу, уважаемая бабушка Дьаны, заслуженная наставница Раги, Ви, Шидо, Дзоми и прочих, дорогой друг Сото. Одна из народа Дара
Здесь не было ни ожерелья изысканных, экстравагантных, ломающих язык посмертных титулов, ни впечатляющего мавзолея, полного изваяний оберегающих духов и демонов, ни леса каменных табличек с подробно запечатленными на них каллиграфическим почерком победами и достижениями покойной. Эта могила совсем не походила на гробницу правительницы.
Таково было желание самой Джиа, запретившей хоронить себя на императорском кладбище. Некоторые сочли, что совесть не позволяет ей лежать рядом с императором Рагином и императрицей Рисаной. Эпитафия, в свой черед, была сочинена Дзоми Кидосу: бывшая секретарь предусмотрительности долго ломала голову и в конце концов сочла уместным сосредоточиться не на противоречивых деяниях Джиа, которые надолго переживут ее, но на паутине ее человеческих привязанностей.
По правде говоря, репутация Джиа Матизы несколько обелилась за последние годы, особенно после написанной госпожой Раги биографии бывшего регента под названием «Шелкопряд». Раги, сопровождавшая Джиа в работе и в путешествиях после Бескровной революции, посвятила много глав так называемому «третьему акту» ее жизни: изысканиям, приведшим к открытию компонента, нейтрализующего действие кьоффира; улучшению протезов для искалеченных; устранению побочных эффектов от жажды тольусы; разработке рациона питания для детей, чье развитие остановилось в результате устроенного льуку голода; выращиванию сонных трав, которые помогали перенесшим оккупацию избавиться от бесконечных ночных кошмаров; тесной связи, возникшей между нею и внучкой, великой принцессой Дьаной. Наконец, в книге описывались последние годы Джиа в качестве монахини-исцелистки: именно тогда она на основе историй о Торьояне Миролюбивом сочинила трактат для медитации – «Искупление».
Хотя многие продолжали, хотя бы отчасти, возлагать на Джиа вину за страдания народа Укьу-Тааса во время оккупации льуку, а солдаты, в том числе и отставные, презирали ее за отношение к военным и за то, как она обошлась с Гин Мадзоти и Фиро Гару, постепенно среди хронистов и сказителей в чайных домах укоренился взгляд на Джиа как на вполне достойную, даже самоотверженную государыню.
Но было еще слишком рано провозглашать вердикт истории. Семечко одуванчика миновало гробницу Джиа и заскользило над близлежащей деревней.
Маленькие дети сидели рядком в школе и, следуя за учителем, произносили нараспев на классическом ано:
– Чрез мир и океан, за бурей, что стеной встает, Плывут киты в пучине беспросветной. Им дела нет до наших бед, рыдает кто иль жнет, Как и до нашей формы переменной.
Дома кто-то из этих ребятишек говорил на дара (по большей части на местном его диалекте, хотя некоторые – на диалекте центральных островов), кто-то – на льуку, а иные – на смеси двух языков. Они были одним народом, братьями и сестрами, вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса. Никто не знал, что таит будущее, но, по крайней мере, пока голоса их звучали в гармонии.
Как будто удовлетворившись этой картиной, семечко одуванчика закружилось, поймало более сильный ветер и повернуло в другой конец Дара – к архипелагу Тан-Адю.
Пироги качались на волнах. Гребцы отдыхали, переводя дух после игры на китовых трубах. Дзен-Кара, с волосами такими белыми, что они напоминали снежную шапку на горе Рапа, сидела на носу самой большой лодки и озадаченно хмурилась.
В последнее время близ Тан-Адю замечали просто невероятное количество крубенов, направляющихся на север. Опасаясь, что это может предвещать некое бедствие, Дзен-Кара, вопреки яростным возражениям своего сына, вождя Ра-Гару, настояла на том, чтобы выйти в открытое море и поговорить с китами.
Всплывающие крубены не пели ни одной из известных адюанам песен опасности, да и встревоженными тоже не выглядели. На взволнованные расспросы Дзен-Кары они отвечали весельем. Двигаясь свободно и легко, радостно выбрасывая фонтаны, они напомнили Дзен-Каре толпу зрителей перед театром в ожидании начала спектакля. Ей доводилось видеть такое в Гинпене в дни своей молодости.
Что ожидают узреть чешуйчатые киты, направляясь на север?
Неожиданное воспоминание о юности, вызванное видом крубенов, взволновало ее. Очень много времени прошло с тех пор, как она в последний раз покидала Тан-Адю или воскрешала в памяти похожие на сон странствия своей юности.
Как Дзен-Кара провела минувшие годы? Ну, поначалу она посвятила себя созданию логографическо-фонетической письменности для адюан, а затем занялась переложением на нее устных поэтических произведений, входящих в свод мифологии ее народа. То был первый и важнейший шаг по превращению адюанского в графолект – язык, основанный на письменной речи и усиленный ею. Она постепенно прекратила отправлять адюанских детей на Большой остров для учебы, уверенная, что им необходимо сначала обрести фундаментальное понимание того, кто они есть. Но Дзен-Кара не рассказала всю историю своего народа. Да и как такое возможно? Существовала еще одна глава, – глава, значение которой она могла лишь смутно разглядеть в тумане времен. Ее соплеменники, как и она сама, многое приобрели и немало потеряли в общении с Дара. Они принадлежали к Островам и в то же время находились как бы вне их. Не пришло ли время воссоединиться?
Дзен-Кара заметила что-то краем глаза и подняла взгляд. Над ней парило семечко одуванчика, белая пушинка, позолоченная солнцем. Красота, отвага, великодушие.
«Фиро».
– Мы возвращаемся, – бросила она гребцам хриплым от старости и волнения голосом.
Она знает, что ей нужно сделать. Она вернет На-ароэнну. Найдет Ра-Гару и без утайки поведает сыну историю его происхождения. Расскажет о человеке и о народе, давших ему половину его существа, и предоставит самому решать, что делать с этим знанием.