Кен Лю – Говорящие кости (страница 236)
Одно из семян одуванчика на своем крохотном парашютике поймало поток восходящего ветра и взмыло в небо.
Другие же тихо плыли над рыночной площадью: над торговцами, предлагающими кьоффирный чай и листья тольусы для курения, шампуры с жареным мясом длинношерстных коров, приправленным специями с Дасу, шелк из Тоадзы, чай из Мюнинга, древности из Гинпена, черепашьи панцири из Дайе с вытравленными на них кислотой изображениями…
Зал расчетов и размышлений в Крифи был местом, где здешние чиновники изучали предложения по улучшению политики, проводимой пэкьу-губернатором, и готовили для него рекомендации. То был своего рода провинциальный аналог имперской Коллегии адвокатов в Пане.
Доносившаяся из окна третьего этажа нестройная музыка стала еще более хаотичной, а потом прекратилась. Молодая чиновница сняла пальцы со струн шелкокрапинной пишущей цитры и потерла усталые глаза.
В свои двадцать пять Тенра Ага считалась восходящей звездой на политическом небосклоне Укьу-Тааса. Сегодня поверх голубой муаровой мантии на ней был легкий меховой жилет для защиты от утренней прохлады. Волосы, собранные в тройной пучок-свиток кашима, удерживались заколкой из зуба гаринафина. Молодая женщина посмотрела в окно: перед ее рассеянным взглядом танцевали порхающие птицы, дрожали на ветру сережки деревьев, проплывали семена одуванчика.
Нынче официальное заседание двора не состоится, так как пэкьу-губернатор уехал на Большой остров по важному делу. Но работа провинциальной бюрократии не останавливается никогда.
По правде говоря, Тенра Ага была даже рада отсутствию пэкьу-губернатора. Это означало, что у нее появится больше времени, дабы завершить трудную работу – проанализировать два довольно запутанных политических проекта, поступивших в правительственную канцелярию. Безукоризненное академическое образование – Тенра училась у мастера Пэи Ту, одного из самых знаменитых выпускников академии, основанной в Дайе Дзоми Кидосу, – не слишком помогало в поисках дороги через эту дремучую чащу.
Во-первых, Тенре предстояло иметь дело с проектом об отмене долгосрочной налоговой льготы, известной в народе как «гармоничная субсидия». Учрежденная много лет назад великой принцессой Дьаной, первым пэкьу-губернатором Укьу-Тааса, она освобождала от налогов любое домохозяйство, имевшее как минимум трех соседей-льуку и трех соседей из числа местных уроженцев. Таким образом правительство пыталось помешать формированию моноэтнических анклавов.
Но с течением десятилетий, характеризовавшихся неуклонным ростом смешанных браков, подобная политика перестала себя оправдывать. Живущие по соседству семьи, дабы получить льготы, зачастую договаривались между собой о том, какие данные подать в комиссию, занимающуюся ежегодной переписью населения. Попробуй разберись, как там все обстоит на самом деле. Сплошь и рядом семья заявляет о своей принадлежности к льуку, хотя из льуку у них там только дедушка или бабушка, и наоборот: люди всегда пытаются отыскать лазейку и извлечь для себя выгоды. Любые попытки правительства навести порядок в этом хаосе и предотвратить уклонение от уплаты налогов еще только сильнее все запутывали: циркуляры множились, а толку не было.
«Взгляд государства наделен особой силой, – подумала Тенра Ага. – Любой предмет, на который он направлен, каменеет».
При создании провинции Укьу-Тааса с самого начала подчеркивалось, что понятия вроде «тогатен» и «аноджити» не получат здесь официального признания. Однако, как ни парадоксально, сам процесс борьбы против дискриминации в определенной степени способствовал ее сохранению. Классификация подданных, пусть даже некогда и предпринятая с благими целями, ныне противоречила настроениям народа. Пришла пора отказаться от этого, как отказались некогда от дополнительных баллов, начисляемых на имперских экзаменах выходцам из Укьу-Тааса.
Но Тенра Ага понимала, что не стоит принимать скоропалительных решений. Способна ли она предвидеть все последствия отмены гармоничной субсидии?
В Крифи и Дайе отношения между семьями, считающими себя льуку и относящими себя к дара, вполне дружелюбные, но насколько достоверно известно, как обстоят дела в сельской местности? Способно ли стремление принадлежать к воображаемому сообществу, в основе которого лежат общие мифы и кровное родство, возобладать над реальным опытом совместного проживания? Не появятся ли в результате реформы те самые моноэтнические анклавы искусственно восстановленной «чистоты», возникновения которых так опасались императрица Шидзона и великая принцесса Дьана?
Второй вопрос, которым следовало заняться Тенре Аге, был не менее сложным. Он касался серий портретов, посвященных жизни и деяниям пэкьу Тенрьо и Танванаки, изготовленных десятилетия назад, в скором времени после капитуляции. Эти увеличенных размеров портреты (к ним относились как голосовые картины повествовательных танцев шаманов, так и традиционные картины кисти наемных художников, выполненные в манере Дара, а также тотемные столбы, вырезанные из китовой кости или нефрита) хранились в больших шатрах первых обитателей деревень льуку. Для представителей поколения завоевателей они были общинными символами, которые увековечивали память героев льуку и могущественных вождей, отважно сражавшихся за выживание льуку во враждебной стране. Великая принцесса Дьана смотрела на это явление сквозь пальцы: в конечном счете это ведь были портреты ее матери и деда. Дошло до того, что, когда дара, пережившие террор льуку, попытались уничтожить означенные святыни, на защиту были посланы войска; тем самым портретам был придан псевдоофициальный статус.
С уходом поколения завоевателей значение портретов изменилось. Книгозеркальные записи о зверствах, совершенных под началом Тенрьо и Танванаки, стали доступными для всех, и потомки притеснителей и жертв стали видеть в портретах всего лишь реликты минувшей эпохи, памятники преданного забвению прошлого. Смысл их стал еще более зловещим, когда во время нескольких мятежей и восстаний под руководством недовольных танов, которые мечтали о возрождении Укьу-Тааса, принадлежащего исключительно льуку, эти портреты использовались бунтовщиками как знамя. Так называемые «восстания танов пэкьу Тодьу» были быстро подавлены, но вопрос о портретах по-прежнему оставался в фокусе напряженных политических дебатов.
Перед Тенрой Агой лежала докладная записка, сочиненная дюжиной молодых членов Зала расчетов и размышлений. Они предлагали запретить и уничтожить портреты: «Мудрецы ано и поучения Кикисаво одинаково говорят, что свершение великих дел не должно само по себе вести к возвеличиванию. Тех, кто причинил нашему народу столько страданий, нельзя вспоминать как героев, пусть даже это и были наши предки». Авторы подписались в манере льуку, указав всех своих предков вплоть до поколения завоевателей.
В противовес этому документу старейшины нескольких деревень, где имелись подобные портреты, составили свою собственную петицию: они напирали на необходимость сохранения их как исторических реликвий и лишенных политического подтекста символов наследия льуку.
Тенра Ага прикидывала возможные последствия. Учитывая, какую фамилию носила молодая женщина, ее едва ли можно было считать незаинтересованным лицом в этом вопросе. Всю жизнь она жила в тени своего печально знаменитого предка и не единожды подумывала принять фамилию Дара и навсегда избавиться от наследия Кутанрово Аги, этого злого гения худших лет Укьу-Тааса. Но в конце концов Тенра все-таки решила оставить все как есть, вняв афоризму, приписываемому великой принцессе Дьане: «Мы не должны надеяться очиститься от перевспоминаний посредством забвения. Прошлое никогда не проходит: оно подобно канату, который привязывает нас к настоящему и дает нам силу воспарить в будущее».
Уничтожение портретов определенно разожжет страсти и разбередит старые раны, однако и сохранение их тоже не сулит ничего хорошего. Вполне вероятно, что зерна этой проблемы посеяла великая принцесса Дьана, когда пошла навстречу поколению завоевателей, разрешив им устраивать святилища в деревнях льуку. Но принцесса правила в другое время, полное иных страхов и надежд, угроз и обещаний. Тенре ли судить, насколько верными были принятые ею решения? Сомнение, мать скромности, советовало Тенре сочувственно относиться как к прошлому, так и к будущему.
И к тому же следовало признать, что эти общеизвестные почитаемые портреты были лишь верхушкой айсберга. На самом деле противоречий существовало гораздо больше. Как, например, быть с маленькими, личными портретами вождей льуку (включая Кутанрово Агу), которые кое-кто считал талисманами и носил на удачу? Можно ли игнорировать все растущее недовольство потомков жертв кровавого режима льуку, требующих репараций от наследников перебежчиков и танов льуку, многие из которых процветали в Укьу-Тааса (отчасти потому, что их предки сохранили видное положение после капитуляции)? Не поведет ли уничтожение публичных портретов к еще большей розни и ссорам?
Дерзкая мысль пришла на ум Тенре. А правильно ли вообще сохранять должность пэкьу-губернатора Укьу-Тааса, один из последних наследственных титулов знати, подкрепленный значительной реальной властью? Укьу-Тааса стояла особняком от всех прочих провинций Дара, и этому способствовала система, закрепившая положение о том, что ею всегда должен править потомок Тенрьо Роатана. Ранее подобный компромисс был необходим, чтобы успокоить сдавшихся льуку… или, по крайней мере, тогда так считалось. Но теперь это стало пережитком, недостатки которого очевидны, хотя многие до сих пор предпочитают их не замечать. Так, может, пришло время поставить Укьу-Тааса в равное с остальными провинциями положение?