Кен Лю – Говорящие кости (страница 160)
Суйе из Гана, один из знаменитейших платных ораторов своего поколения, в последующие эпохи подвергался всеобщим насмешкам за то, что считал «Рассказ о трех мечах» «истинным» (или, как он изложил своим неподражаемым слогом, «озарен(ным) внутренним светом аутентичности»).
Главным выдвинутым против Суйе обвинением были изъяны рассказа. Он как-то обмолвился, что эта история сия истинна, потому что это «хорошая история», но его критики заявляют: у этой истории нет внятного сюжета, а персонажи прописаны плохо.
Означенные критики слишком суровы и вырывают цитату из контекста, – поступают ли они так по невежеству или из недоброжелательства, судить не берусь. Внимательно все изучив, я нигде не нашел у Суйе призыва признать «Рассказ о трех мечах» историческим фактом. Он говорит лишь о том, что аргументы вполне в духе Юшина Пидаджи: скорее всего, он сам рассуждал бы приблизительно так же. Кроме того, Суйе отмечает, что доктрины различных философских школ, окостеневшие за сотни лет эволюции, вполне могут быть более ограниченными и выхолощенными по сравнению с мышлением великих учителей, основавших некогда эти школы. И многих способно привести в смятение то, что Юшину Пидаджи (вероятно, второй по значимости фигуре среди поточников) могла прийти в голову мысль, несоответствующая, строго говоря (по мнению более поздних адептов), канонам данной философской школы.
(Следует отметить, однако, что прагматизм Юшина Пидаджи, видевшего в Милости Королей (или концентрации политической власти в одних руках) неизбежную уступку человеческой природе, наводит нас на мысль о зародыше современного воспламенизма. Таким образом, можно объявить Пидаджи предтечей данного философского направления, или протовоспламенистом, – любопытная тема, к которой я намерен обратиться в другое время.)
Но, перечитывая Суйе, я был поражен иной перспективой. Что, если мы примем его оговорку в буквальном смысле? И будем на самом деле рассматривать «Рассказ о трех мечах» как реальный исторический факт, а вовсе не притчу?
Нам известно, что правление короля Масо Совестливого характеризуется сдержанностью и полнейшим отсутствием агрессивности – редкость по тем временам! Знаем мы также и то, что в молодые годы, являясь еще лишь наследником престола, он вел себя куда более воинственно (к примеру, Зал тысячи черепов или Поле призрачных танцоров с мечами – это не выдумки, а действительно существовавшие локации в его феодальном замке в то время, когда он был юным принцем). Так что давайте отречемся от стремления насладиться хорошей историей и допустим, всего лишь на миг, что все это было на самом деле. Итак, напомню основные моменты: принц Мэташи одержим войной и боями на мечах; Юшин Пидаджи пытается убедить принца в ошибочности избранного им пути; в итоге бродячий поточник добивается-таки успеха. Ну а впоследствии история сия была записана (хотя и изрядно приукрашена).
Вопреки непредсказуемой переменчивости существования, каждый из нас не в силах удержаться от стремления соединить произвольные события жизни в связное повествование. Автобиографии отдельных персон, жизнеописания великих деятелей и национальные мифы суть проявления этого самого порыва.
При всем при том позвольте заметить: если означенная история вдруг кажется нам слишком гладкой, это еще не значит, что она не правдива.
Какую мораль можно извлечь из всего вышеизложенного? На примере интерпретации «Рассказа о трех мечах» можно научиться тому, как важно стремиться к хорошей истории, уразуметь, сколь велика ее сила. Короли и герцоги черпают вдохновение совершать великие поступки в желании оставить после себя легенды. Юшин Пидаджи (быть может, и сам того не сознавая) воспламенил сердце будущего короля Масо к миру своим обещанием рассказать про него трогательную историю.
Чем больше читаешь комментариев к классикам, тем сильнее испытываешь желание, чтобы все они исчезли.
Всякий раз, дергая струны цитры, Тасэ-Теки чувствовал покалывание в пальцах и тепло, наполняющее грудь. В мире хаоса и неуверенности писать было роскошью, занятие сие одновременно было бегством и служило убежищем.
Каллиграфические стили обычно подразделялись на большие группы: канцелярский шрифт, ливневый, печатный, зеркальный… и так далее. Но каждый человек неизбежно прибавлял к избранному стилю какие-то свои уникальные детали и особенности, вот почему работы двух разных писцов никогда не выглядели одинаково. Благодаря этому даже тысячи лет спустя удавалось установить личность того или иного переписчика.
Тасэ-Теки всякий раз настраивал пишущую цитру так, чтобы воспроизводить почерк определенного писца, пусть даже и в более элегантной и чистой версии. Исключением была его личная машина. Вместо своей руки он настроил ее на другую.
Идя от обратного, юноша постепенно восстановил тот способ, каким держит нож
Внезапно кто-то мягко похлопал его по плечу. Он поднял голову: это был настоятель Сломанный Топор.
– Брат Тасэ-Теки, мир пришел сюда в поисках тебя.
Посреди обширного пустого зала для посетителей, накинув на плечи желтый платок, слишком тонкий для такого холодного вечера, стояла молодая дама. Она смотрела в противоположную от него сторону и дрожала вопреки теплу, исходившему от жаровни у ее ног. В лучах заходящего солнца посетительница храма казалась ярким одуванчиком, а быть может, хризантемой, дерзко расцветающей с первым зимним ветром.
Юноша сделал шаг вперед, сердце его бешено колотилось, в ушах шумела кровь.
Девушка повернулась на звук шагов, и он увидел лицо, о котором грезил каждую ночь: немного бледное, слегка исхудавшее, со следами миль тяжкого пути и месяцев сердечной скорби.
– Фара, – прохрипел он, проглотив комок в горле.
Она смотрела на него и некоторое время не двигалась. А потом побежала навстречу и приникла к нему, однако затем отстранилась и стала бить кулачками ему по груди, заливаясь слезами.
Он молча стоял, позволяя ее ярости и печали беспрепятственно излиться. И при этом чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.
Долгие месяцы странствовала она по Дара, негодуя на богов и проклиная мир.
Фара чувствовала себя совсем одинокой. После провалившегося вторжения в Неосвобожденный Дара пропал брат, и в народе упорно циркулировали слухи, что ее тетя-мать ради сохранения трона пошла на сговор с льуку и превратилась в настоящего тирана. Погиб в сражении адмирал Тан Каруконо, всегда любивший Фару как родную племянницу. Дзоми Кидосу, заменившая ей сестру, загадочным образом куда-то исчезла и более не появлялась на публике. Тайные попытки выйти на связь с госпожой Сото, ставшей для нее второй матерью, закончились неудачей. Из опасения привлечь внимание «предусмотрительных» Фара не рисковала обращаться к Айе Мадзоти, своей подруге и названой сестре.
Политическая буря, о которой она предупреждала Айю, захлестнула всех, кто был ей дорог, и унесла ее саму, бросив на произвол судьбы. Вне наполнявших дворец подковерных интриг Фара чувствовала себя еще более одинокой и растерянной. Почему императрица Джиа отозвала армию Фиро, когда тот уже стоял на пороге победы? Где ее брат и Дзоми? Что на самом деле происходит в Пане? Страшные подозрения терзали девушку, побуждая во всем разобраться, но она не знала, как это сделать.
Пока народ Неосвобожденного Дара продолжал томиться под ярмом, имперские корабли, груженные данью в виде зерна и мяса, плыли на острова Руи и Дасу, знаменуя позор Дара. Ходили слухи о бунтах и переворотах, при этом часто упоминалось имя императора Монадэту. У городских ворот стояли удвоенные патрули, солдаты с мечами наголо тщательно проверяли документы у проходящих караванов и пеших путников. Общества ветеранов стали очагами недовольства правлением Джиа, и многие старые солдаты открыто осуждали прекращение войны и унизительный мир. В ответ правительственные чиновники начали откровенно притеснять сообщества: многочисленные инспекторы сплошь и рядом закрывали их за различные мелкие нарушения законов и иные провинности. Впервые за долгие годы в небе над Паном реяли имперские воздушные корабли, как бы в напоминание, что императрица за всем наблюдает и все видит.
Так или иначе, у Фары не было возможности влиять на политику. Она не могла спасти мир, а потому ей оставалось только сосредоточиться на решении своей собственной задачи.
И Фара продолжила заниматься поисками возлюбленного, которые начала еще в Пане. Она побывала в рыбачьих деревушках на Волчьей Лапе и на фермах в предгорьях Фасы, расспрашивая про молодого человека, который путешествует в одиночку и любит смотреть на ветряные мельницы. Посетила далекие святилища Аму и уединенные островки у побережья Кокру, следуя за слухами о путнике, говорящем с акцентом Дасу. Девушка взбиралась на горы и пересекала потоки, прогуливалась по широким проспектам и блуждала в лабиринтах улочек, полагая, что пытается найти Саво.