Кен Лю – Говорящие кости (страница 112)
Вот как описали бы этот поединок сказители:
Оба от схватки изрядно бойца притомились. Так же отличны они, как огонь от воды Или как жемчуг блестящий от крови граната, Но оба они – воплощение славы и чести.
Мчится один, как комета, летящая с неба; Другой же всплывает, как крубен из Тацзу чертогов. Пламя метает один, как копье Фитовэо, Другой уклоняется ловко, подобно Диасе.
Скорость одержит ли верх над упорством? Иль сила положит конец хитроумным уловкам? А может, все будет иначе? Молча взирают на схватку ту боги, Не зная, к кому же склониться.
Не ведает На-ароэнна сомнений в господстве, Гаслира-сата не свыкнется с пиршеством мирным. Хотя эти двое сошлись на арене, Презренья исполнившись к смерти, Из боя обратно один лишь вернется С дыханьем в груди и с трепещущим сердцем.
Вспомнив все то, чему учили его Офлуро и Сока, призвав на помощь все свои навыки, приобретенные за долгие годы тренировок, Фиро выписывал фигуры высшего пилотажа, на которые раньше не считал себя способным. Никогда прежде не ощущал он такого единения с Гинки: она словно бы стала частью его, а он – ее. Вскидывая На-ароэнну, чтобы отразить нависший коготь гаринафина или рубануть Гозтан, пока они проносились друг мимо друга на немыслимой скорости, Фиро разделял восторг, который испытывал Мата Цзинду во время дуэлей на воздушных змеях над Дзуди. Теперь он понял наконец, что чувствовал Луан Цзиаджи, когда направлялся к процессии Мапидэрэ.
Гозтан, вопреки грузу прожитых лет, сражалась так, как способны не многие молодые. Здесь, на спине своего верного старого скакуна, она впервые со дня прибытия в Дара ощутила себя свободной. Угодливое нытье Ноды Ми, безумные расправы Кутанрово, неприемлемые компромиссы Танванаки, внутренние терзания и сомнения в правоте своего дела – все это осталось где-то далеко позади. Она была чистокровной льуку, воплощением духа выживания вопреки всему, символом очага своего родного племени, его движения и дыхания.
Не раз и не два оба участника поединка находились буквально на волосок от того, чтобы сгореть в пламени или упасть на землю, но в последний миг умелый маневр скакуна или стремительный бросок, позволявший переместить тело по сетке на другую сторону, спасали их. Сцеплялись когти и крылья, кость ударялась о сталь. Гаринафины и всадники были покрыты кровоточащими ранами и ожогами. Воины с той и с другой стороны поочередно разражались криками, завороженные происходящей в воздухе демонстрацией силы и доблести.
Противники вели бой с утра до полудня, затем по взаимному соглашению сделали перерыв, после чего сошлись снова и бились до тех пор, пока солнце не склонилось к закату.
Фиро положил На-ароэнну поперек седла, Гозтан пристроила Гаслира-сату на бедре. Два взмокших от пота наездника, уставшие ничуть не меньше, чем их изможденные скакуны, снова начали переговоры.
– Продолжим завтра утром? – спросила Гозтан. В голосе ее слышалось уважение.
Фиро уложил меч понадежнее, отпустил поводья, поднял руки и скрестил их в запястьях в традиционном приветствии льуку:
– Почту за честь сразиться с тобой снова.
Оправившись от мимолетного изумления, Гозтан сунула боевой топор за спину, отпустила поводья и отсалютовала ему в ответ…
С течением времени у орлов, что обитали на острове Полумесяца, развился вкус к сочному мясу черепах, ползающих по каменистым пляжам. Однако деликатес был спрятан под прочным панцирем, который не могли пробить ни клюв, ни когти. Чтобы полакомиться, птицам пришлось научиться новому способу охоты: уронив добычу с большой высоты, хищник раскалывал твердый панцирь и добирался до нежной плоти.
Один такой орел как раз кружил сейчас над островом, держа в когтях черепаху.
Последние несколько дней на острове выдались для орла беспокойными: какие-то диковинные твари – изрыгающие дым, дышащие огнем, вздымающие ветер и беспрестанно кричащие – вздумали сражаться близ его дома, заставив всех обитателей джунглей и побережья попрятаться кто куда. Орел и сам скрывался, пока голод не заставил его выйти из убежища.
Птица намеревалась взлететь выше облаков, подальше от суматохи, бросить черепаху на береговые скалы и насладиться долгожданным яством. Но пока она махала крыльями, набирая высоту, полоска облака перед нею вдруг словно бы сгустилась и обрела очертания акулы.
Орел испуганно шарахнулся в сторону и выронил добычу.
Переворачиваясь, черепаха полетела вниз и врезалась прямо в левый глаз Сафину, скакуну Гозтан.
Тот замычал от неожиданности, мотнул головой, резко дернулся и выбросил наездницу из седла. Наблюдающие за поединком воины обеих сторон издали тревожные возгласы, когда тан-гаринафин полетела в море, беспомощно болтая руками и ногами. Сафин, наполовину ослепший и сбитый с толку, бестолково махал крыльями, не понимая, что произошло и что надо делать.
Фиро схватил поводья Гинки и пятками ударил ее по плечам.
– Пошла! Пошла! – вскричал он, вспомнив про маневр под названием «нырок Пэа».
Было время отлива. Падающая женщина и пикирующий гаринафин мчались к наполовину погруженному в воду рифу, и как раз в тот момент, когда тело Гозтан должно было уже разбиться о зазубренные скалы, Гинки вытянула шею и прервала падение тана. Фиро ухватил ее за талию и крепко прижал к хребту Гинки, после чего самка гаринафина с силой ударила крыльями, вышла из пике и набрала безопасную высоту.
Волны внизу бились о скалы, а над головой сгустились облака, как будто боги держали между собой совет.
– Спасибо, – сказала Гозтан, отдышавшись. – Но почему ты решил спасти меня? Ведь ты мог победить, ничего не делая, просто позволив мне упасть в море. Все расценили бы это как божественное знамение.
Фиро посмотрел в глаза гордой женщине льуку. На какой-то миг он снова превратился в юнца, который, уютно устроившись в чайном доме между Рата-тикой и Тото-тикой, с широко распахнутыми глазами слушает повесть сказителя о легендарных героях.
– Нельзя, чтобы жизнь великой воительницы оборвалась по воле слепого случая, – ответил он. – Пусть мир несправедлив, наш долг исправлять это по мере сил.
Гозтан улыбнулась:
– Ты одержал верх, император Монадэту. Теперь мое сердце более не противится твоей победе.
Глубоко в темном трюме города-корабля перешептывались между собой туземные рабы из Укьу-Тааса. То были не горячие головы, поступившие на службу к льуку ради острых ощущений или материальной выгоды, и не перебежчики, решившие разделить судьбу с захватчиками, и не фанатики с затуманенным мозгом, убежденные, что дело их хозяев правое.
То были простые крестьяне, которых насильно заставили работать на завоевателей: орудовать веслами, сгребать гаринафиний навоз и удовлетворять все прихоти и желания льуку. Они повиновались, потому что их родные, будучи взятыми в заложники, сидели в ямах смерти на Руи и Дасу. Эти люди не читали книг мудрецов ано, не рассуждали о чести и славе, не понимали, что значит слово «мутагэ». Все, чего им хотелось, – это выжить и вернуться к своим близким.
– Почему льуку празднуют?
– Потому что они сдались и теперь не умрут.
– Так, выходит, мы направляемся домой?
– Да.
– А что станется с нашими господами?
– Им ничего не будет. Они ведь льуку.
– А с нами?
– Нас обвинят в поражении, и наши семьи казнят вместе с нами. Так сказала тан Кутанрово.
– Тогда что же нам делать?
– Спасать свои семьи.
Переправляясь на берег в шлюпках, воины-льуку и туземцы из вспомогательных отрядов оставляли оружие на городах-кораблях. Настроение среди захватчиков царило подавленное, но отнюдь не похоронное. Да, они проиграли, это верно, но их, по крайней мере, не убьют и не обратят в рабство. Иные утешали себя мыслью, что дара-рааки победили, только переняв военные методы льуку, а стало быть, в некотором смысле дух льуку все-таки восторжествовал.
Пума Йему привел свою эскадру, чтобы принять города-корабли. Матросы и морские пехотинцы карабкались по веревочным трапам, словно взбираясь по ветвям лиан на высокие утесы. Даже спустя десятилетия этот памятник инженерной мысли, образчик гигантомании эпохи Мапидэрэ, внушал благоговейные чувства.
Но не успел десант добраться до палуб, как из трюмов судов хлынули туземные невольники с островов Руи и Дасу. Исхудавшие, грязные, в лохмотьях, они схватили брошенное льуку оружие и бросились к планширям, скидывая абордажные команды вниз, как будто обороняли городские стены. Некоторые моряки и пехотинцы не могли удержаться и падали, разбиваясь насмерть. Остальные поползли по трапам обратно.
Фиро, который наблюдал за происходящим с вершины утеса на мысу, резко повернулся к Гозтан.
– Никак засада? – Он выхватил из ножен На-ароэнну.
Гозтан покачала головой, глядя императору прямо в глаза:
– Это туземцы. Все льуку уже на берегу. Мы ничего подобного не планировали и не в силах приказывать им.
– Но почему они так странно себя ведут? – изумился молодой император. – Это же наши люди! Мы сражаемся ради того, чтобы освободить их.
Гозтан вздохнула. Пока наездники из отряда Фиро взбирались на гаринафинов, а эскадра Пумы Йему оттягивалась назад, взбунтовавшиеся рабы подожгли города-корабли.
С объятых пламенем судов слабо доносился по волнам хор голосов: