Кен Лю – Говорящие кости (страница 114)

В сагах про войны Диаспоры, популярных на центральных островах, имя Мо-Ксаны обычно не упоминалось, хотя в некоторых версиях встречалась пара строф, где говорилось о его деяниях. Зато на Руи и на Дасу барды сложили множество песен, прославляющих доблесть и находчивость этого человека. В них рассказывалось о том, как Илутан отдал ему свой меч, а Сэрак был вынужден бежать, спасаясь от его хитростей. Но особое внимание уделялось тому, как короли Тиро отказались воздать должное Мо-Ксане, унизив человека, имеющего больше, чем они.

Насчет того, какая из версий эпоса ближе к правде, боги хранили молчание. Было бы упрощением свести происхождение национальной идеи к легенде, но подчас души человеческие тянутся к мифу, как подсолнух к золотым лучам солнца, а обиталища ума приобретают форму под действием часто повторяемых историй, – так галька шлифуется в круговороте приливов.

В вечном стремлении иметь больше все последующие короли Ксаны расширяли и достраивали дворец, заложенный их обиженным предком. Так, например, Митон, быстро подавивший вспыхнувший на Дасу мятеж, добавил два крыла, включающие сто восемь новых комнат. Ноцзэ, успешно боровшийся с опустошавшими берега Дасу пиратами и заставивший их платить ему дань, наполнил зал бронзовыми зеркалами, отполированными кровью мастеров-зеркальщиков. Домита, королева, правившая от имени своего сына и принесшая в жертву Киджи девять котлов отсеченных у пленников ушей и носов, начала строительство Мингенской башни, на тот момент самого высокого сооружения на Островах. Хашитода, отрезавший языки у послов из Кокру и Лойе (существовало тогда такое государство Тиро в Гэфике) и отправивший обратно онемевших дипломатов, расширил дворцовый комплекс, окружив его тройным кольцом стен. Дэзан, живший уже сравнительно недавно, в ту пору, когда изобрели современные воздушные корабли, добавил девять причальных мачт для воздушных судов… И наконец, его сын Реон, более известный как Мапидэрэ, долго расширял комплекс, но потом решил, что дворца в Крифи ему попросту не хватает, и выстроил с нуля целую столицу – Пан, Безупречный город. Даже трусоватый Эодюна, известный под прозвищем Вялый, и тот ухитрился приделать к дворцу палату, стены которой покрыл янтарем. Хотя палата эта не сильно впечатлила правителей могущественной Ксаны, она чрезвычайно заинтересовала ученых-палеонтологов, приезжавших специально, чтобы взглянуть на нее, и была упомянута в нескольких хрониках других государств Тиро.

Куни Гару, который прибыл в Крифи с Дасу и прожил во дворце меньше полугода, не отступил от традиции и оборудовал камины в Малом зале для приемов – Большого зала он сторонился, считая его чересчур громадным, – чтобы ему и советникам не пришлось трястись от холода, пока они вынашивают планы по свержению Гегемона.

Так или иначе, дворец в Крифи неизменно становился больше.

Крифи, восьмой месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Старый сокол кружил над Крифи, горестно крича.

Он был так стар, что даже просто держаться в воздухе стало для него настоящим испытанием, и сокол сомневался, что ему хватит сил и ловкости, чтобы камнем упасть на базаре на прилавок и стащить рыбу. Впрочем, подобное все равно было невозможно: в Крифи давно (вот уже много месяцев, если даже не лет) не существовало ничего похожего на действующий рынок.

Лежащий внизу город, в котором сокол жил с того самого момента, как вылупился из яйца, был неузнаваем. Исчезли тесно стоящие особняки и многоквартирные дома, извилистые мощеные улочки и переулки, вечно окутанные тенью, некогда шумные базары и полные народа открытые площади. Вместо них повсюду виднелись лишь заваленные обломками пустыри, на которых паслись стада тощих длинношерстных коров, щипавших скудную траву, которой удалось прижиться на здешней неплодородной земле.

Тут и там виднелись притулившиеся среди руин белые шатры, похожие на семейства грибов, но даже они выглядели грязными, покосившимися и нуждавшимися в починке. Немногочисленные люди, сидевшие на земле рядом с жилищами, казались такими же старыми, как и сам сокол, и даже не поднимали головы, чтобы посмотреть на парящего в небе хищника. Вместо этого они сидели неподвижно, словно статуи, и шевелились, только если требовалось выудить из волос или бороды вошь и почесать укушенное место.

Сокол помнил, как целые толпы народу ломали здания и возили обломки, чтобы сбросить их в окружавшие город болота. Болота исчезли, а вместе с ними – рыба, лягушки, жабы, гуси и перелетные цапли. В памяти сокола представали картины того, как некогда обитавшие в этих шатрах деятельные люди уходят прочь. Впрочем, откуда ему было знать, что они направились к большому вулкану на юго-западной оконечности острова, где плетьми заставляют других людей копать землю и вырубать из скал камни, а затем грузить добытое в телеги, свозить на берег и сваливать в море. Сокол не понимал, зачем нужно делать такие вещи, и видел лишь, к чему это привело: гавань так загрязнили сброшенной в нее землей, что здесь перестала жить рыба.

Даже его старый дом, рукотворная гора, которую люди называли Мингенской башней, и та исчезла. Ее разбирали, камень за камнем, как и остальной дворец, пока в один миг вся конструкция не рухнула, как подрубленный могучий дуб, подняв тучу пыли и пепла, висевшую потом в воздухе не один день.

Теперь посреди усеянного обломками поля, где возвышался некогда дворец Крифи, стоял в одиночестве огромный шатер, окруженный кучами костей и полными дерьма ямами, в которых копошились и верещали крысы – тощие и жилистые, с пятнистыми шкурами.

Дворец не просто сделался меньше – он, по сути, вообще перестал существовать.

Сокол очнулся от ностальгического забвения. Теперь, увы, это больше не его дом.

Птица не вздохнула, ибо хищникам это не свойственно, а просто повернула на восток, прочь от руин Крифи. Путь сокола лежал к полям смерти, где, как он знал, каждый из живущих в шатрах непременно проламывал череп кому-нибудь из живущих в домах. Вкус падали не особенно его прельщал, но это всяко лучше, чем смерть от голода.

Давненько уже в Большом шатре не собиралось столько танов Укьу-Тааса. За исключением тех, кто командовал оставшимися городами-кораблями и гаринафинами, готовящимися встретить армаду Дара на южном побережье Руи, здесь присутствовали все до единого видные вожди льуку. Даже старики, слишком дряхлые, чтобы поднять боевой топор, а потому приставленные надзирать за рабами на пике Тенрьо, и те вернулись в столицу.

Танванаки сверлила взглядом фигуры трех людей перед собой.

Нода Ми, опустившись на четвереньки, уткнулся лбом в землю, как побитая собака. Гозтан застыла, скорбно понурив плечи, – этакое живое воплощение поражения. Ну а Кутанрово нарезала вокруг первых двух круги, как голодный волк. При этом она орала во всю мочь, выплевывая каждую фразу, как оскорбление:

– …Просить сохранить жизнь семьям нерадивых рабов? Где ваш боевой дух? Где доблесть волка? Почему вы вообще живы? Я бы вспорола каждому из вас грудную клетку и посмотрела, уж не овечье ли сердце прячется там?

– Довольно, – отрезала Танванаки. – Гозтан еще даже не огласила требования захватчиков-дара.

– Да с какой стати нам вообще обсуждать их требования? Дара-рааки должны уме…

Танванаки зарычала и продемонстрировала Кутанрово оскал. Взгляды их скрестились, и после долгой паузы тан попятилась и опустила глаза.

Затаив дыхание, все в шатре обратились в слух, когда Гозтан сухим, усталым тоном продолжила прерванный отчет:

– Теперь перейдем к условиям, выдвинутым Монадэту, императором Дара…

Тиму, сидевший, сгорбившись, рядом с Танванаки, непроизвольно дернулся. В его представлении младший брат по-прежнему оставался все тем же подростком, который терпеть не мог сочинения мудрецов ано и обожал военные игры. Ему сложно было сопоставить этот образ с умным талантливым полководцем, сокрушившим мощь льуку.

– Итак, он требует немедленной капитуляции и полного прекращения сопротивления со стороны льуку. Все оставшиеся города-корабли и гаринафины должны быть переданы флоту Дара. Все воины-льуку обязаны сложить оружие и поступить под надзор командиров местных вспомогательных войск, которые будут оказывать содействие в высадке сил вторжения и последующем освобождении островов Руи и Дасу.

– Понятно, – ровным голосом, не выдающим никаких эмоций, произнесла Танванаки. – Очевидно, что в случае нашего отказа он осуществит прямое нападение на Укьу-Тааса. Но что ждет нас, если мы согласимся на эти условия?

– Император Монадэту не раскрыл мне полностью своих намерений, – ответила Гозтан. – Но предупредил, что начиная с этого дня за каждого умершего туземца с льуку спросят втройне, даже если мы попытаемся сбежать за Стену Бурь.

Танванаки ничего на это не сказала. Да и все прочие в шатре тоже хранили молчание.

Голос, нарушивший наконец тишину, принадлежал Тиму.

– Речи моего брата суровы, но сердце у него доброе, – слегка запинаясь, проговорил он на языке льуку. – Если мы сдадимся и будем сотрудничать, он наверняка проявит к нам милосердие, как до этого к тану Гозтан.

Кутанрово издала презрительный смешок:

– Вы и правда думаете, будто император дара-рааки проявит милосердие? Это после таких-то угроз?