Кен Лю – Говорящие кости (страница 111)
Буквально все: девушки-воздухоплаватели, которых Фиро звал сестрами; наездники, бывшие ему как братья; гаринафины, которых он растил с самого рождения; и адмирал Тан Каруконо, старый верный Тан, которого он считал вторым отцом, – все они погибли… После пережитой бури, когда сердце молодого императора плыло по морю, полному обломков и обгоревших тел, когда иссушающие ум планы, которые он вынашивал много лет, рухнули, столкнувшись с реальностью, когда вся тяжесть последствий за принятые решения давила на его плечи, – он чувствовал себя безжизненным, опустошенным, посрамленным.
«Все эти люди умерли ради моей мечты, – размышлял Фиро. – Они сражались и погибали по моему приказу, пока сам я взирал на битву с безопасного места в джунглях. Разве так полагается вести себя императору Дара?»
– Не вступайте в переговоры с Гозтан, – умолял его Пума Йему. – Ренга, очень вас прошу: отдайте приказ немедленно начать последнюю решительную атаку.
– Император Дара не должен быть трусом, – сказал Фиро.
Он сел на Гинки. После нетерпеливого ожидания в течение целого дня и всей ночи самка гаринафина была рада наконец-то размять крылья. За считаные минуты она донесла наездника до потоков теплого воздуха, поднимающегося с городов-кораблей.
Описывая узкие петли, два гаринафина кружили вокруг друг друга, настороженные и натянутые, как тетивы луков.
– Я явился на переговоры, тан-гаринафин льуку, – объявил Фиро. – Что ты хочешь мне сообщить? Полагаю, ты готова незамедлительно сдаться?
Гозтан рассмеялась в ответ:
– Ты, может, и думаешь, что победил, но сердце мое осталось непобежденным.
– Почему? – изумился он.
– Ты постарался измотать наших гаринафинов, чтобы потом напасть на них со свежими силами, но даже так смог достичь лишь равновесия: битва должна была закончиться вничью. Правда, в конце концов мы проиграли, но лишь по той причине, что у тебя имелись в запасе волшебное оружие и другие хитроумные уловки, а вовсе не потому, что вы оказались сильнее или храбрее. Это не честно.
У Фиро от гнева разгорелось лицо.
– Битвы ведутся не только на спинах огнедышащих гаринафинов или на палубах раскачивающихся кораблей. Их ведут также кузнецы, машущие молотами в мастерских, и изобретатели, напрягающие ум в лабораториях. Мы противопоставили силу дара слабости льуку. Что в этом нечестного?
– Мне следовало знать наперед, что отпрыск Дома Одуванчика склонен видеть доблесть в обмане и присваивать себе славу, добытую ценой жизни других людей, – произнесла Гозтан полным презрения голосом. – Как ни крути, ты сын своего отца, а потому воровство и предательство у тебя в крови.
Лицо императора побагровело еще сильнее. Тан льуку явно намекала на два эпизода из истории восхождения его отца, которых Фиро всегда стыдился: на то, как Куни Гару потихоньку захватил Пан, пока Мата Цзинду рисковал жизнью, сдерживая всю мощь империи Ксана на Волчьей Лапе; и на то, как, в бытность уже королем Дасу, он предал Гегемона на берегу Лиру. Фиро считал оба этих события несмываемыми позорными пятнами на репутации династии Одуванчика.
Гозтан, видя, что ему нечего ответить, усилила напор:
– Давай же, командуй: прикажи своим гаринафинам покончить со мной и моими людьми. Спрячься за магией, сотворенной другими, и покрой свое имя взятой взаймы честью и украденной славой. Но это нисколько не поколеблет дух льуку, а сердце мое не примет твоей победы.
У Фиро стало тяжело на душе. Честь и слава – не пустые слова: он вырос на историях об отваге и доблести, и вызов, прозвучавший сейчас в голосе тана-гаринафина, задел в его душе какие-то струны, хотя он и сам толком не смог бы этого объяснить.
– Тогда что же заставит тебя сдаться?
– В старые времена в Дара бытовал обычай решать исход битвы в поединке, не так ли? – сказала Гозтан. – Есть такой обычай и у степных народов.
– Ты вызываешь меня на дуэль? – недоверчиво осведомился Фиро.
– Ну да. А ты никак испугался?
– Но… ты, должно быть, шутишь. Мы же выиграли битву. – Перед глазами Фиро, как наяву, предстало множество мертвых тел, сгинувших в пучине моря под ними, и голос у него стал хриплым. – Только глупец откажется от победы, стоившей такой крови, и поставит все на кон ради изжившего себя ритуала.
– Ты неправильно меня понял. – Гозтан покачала головой. – Поединок не может изменить то, что произошло на поле боя, но он меняет сердца как побежденного, так и победителя. Если верх возьмешь ты, я сдамся без дальнейшего сопротивления, будучи убеждена в твоем превосходстве. Но если победу одержу я, ты отошлешь меня и моих воинов на плотах домой, чтобы мы могли жить и сражаться дальше, а мы оставим дара все наши корабли и оружие в качестве трофеев.
Фиро охватил жар, как если бы по жилам у него вместо крови вдруг потекла лава. Он чувствовал, что превращается в персонажа своих мальчишеских грез, в героя, никогда не берущего взаймы честь и не ворующего чужую славу, – в великого генерала Ксаны Танно Намена, в несравненного Гегемона Мату Цзинду, в непобедимую Гин Мадзоти.
– Я согласен, – торжественно произнес он.
– Тогда давай сразимся завтра поутру, пусть наши скакуны отдохнут.
Генералы и военные наблюдатели яростно воспротивились идее Фиро.
– Ренга, вы же обещали мне и Тану Каруконо, что не вступите в бой и не станете подвергать риску собственную жизнь! – бушевал Пума Йему. – Вы обещали прислушаться к нашим советам!
Фиро старался убедить всех, что поединок – это способ обеспечить победу, не теряя больше жизней, что он станет основанием для окончательного освобождения Руи и Дасу.
– Даже если вы победите, как можно полагаться на слово льуку?
Фиро пытался объяснить советникам, что риск в данном случае оправдан, что он принял разумное решение, продиктованное стратегической необходимостью.
– Не подобает императору размахивать мечом и летать на огнедышащем звере, будто какому-нибудь простолюдину или разбойнику! – негодовал Ки Атен, которого выпустили наконец из каюты, потому как Фиро полагал, что наблюдателю вряд ли удастся разрушить его дальнейшие планы. – Императору Дара следует взять за образец тех мудрых правителей, о которых говорил Кон Фиджи: уравновешенных и добросердечных, предпочитающих писчий нож из слоновой кости бронзовому клинку мясника!
Фиро хотел было в ответ процитировать Ки Атену другие строки из Кона Фиджи, где тот утверждал, что завоевать сердце врага важнее, чем просто победить его на поле боя, но передумал, ибо уже слишком устал от бесплодных дебатов. Он просто мотнул головой, и стражники уволокли стенающего военного наблюдателя прочь.
Впрочем, в глубине души Фиро прекрасно понимал, что ни один из приведенных им аргументов не имеет значения. Молодой император руководствовался сейчас не доводами разума, но чувствами и интуицией, действовал под влиянием порыва. Отец не смог одолеть Гегемона в честном бою, но зато он добровольно сошел с «Величия королей», чтобы спасти жизни своих подданных. Тетушка Гин одержала множество побед благодаря хитрости и обману, а также оружию, изобретенному другими талантливыми людьми, но героически погибла, сойдясь в смертельном поединке с пэкьу Тенрьо на палубе горящего корабля.
Как может он быть правителем, не подвергая риску собственную жизнь? Какое право он имеет посылать на смерть своих солдат, не будучи готов и сам присоединиться к ним? В конце концов, не это ли имели в виду моралисты, призывая выложить «зубы на доску»? Разве не является сие краеугольным камнем мутагэ?
Отец всегда внушал Фиро, что жить нужно интересно, а мать учила его доверять интуиции. Сделав все ходы, он все-таки должен был совершить еще один бросок костей, дабы испытать себя и проверить, что ему противостоит честный соперник.
Фиро поднял На-ароэнну, ощущая тяжесть этого легендарного, не знающего себе равных меча, и вновь прочитал надпись на клинке:
Плачь не о том, что коротки дни, А о том, что без славы проходят они. Там, где сомненьям конец, зарождается храбрость. Пусть каждый день твой отныне днем станет сраженья…
И вот, на следующее утро, когда лучи солнца озарили место состоявшегося накануне побоища, в каждом из вражеских лагерей поднялось в воздух по гаринафину. Первый был пестрым и морщинистым от старости, а второй – еще совсем юным, с не оформившимися до конца рогами. Каждым крылатым скакуном управлял один лишь наездник, без команды, что вполне соответствовало древнему ритуалу, обретшему новую жизнь.
Среди степных народов бытовал обычай: когда два великих вождя устраивают поединок на гаринафинах, они сражаются одни. Победа достигается ловкостью и отвагой, соперники стараются выбить друг друга из седла или испепелить точно направленным языком огненного дыхания. Выживали после подобных дуэлей немногие, и отчасти это стало причиной того, что они вышли из употребления. Даже Тенрьо Роатан, будучи человеком очень гордым и храбрым, ни разу не участвовал в такой схватке.
Но в этот день, в тысячах миль от страны Укьу-Гондэ, древний обычай вновь возродился. Пока армии Укьу-Тааса и Дара в благоговейном молчании наблюдали за происходящим, Гозтан и Фиро кружили, пикировали, набирали высоту, нападали, уклонялись и наносили ответные удары; гаринафины рвали друг друга зубами и когтями, дышали огнем…