Кен Кизи – Над гнездом кукухи (страница 58)

Он издал крик. В последний момент, когда он завалился навзничь, обратив к нам перевернутое лицо, перед тем как его придавила к полу свора белых халатов, он позволил себе закричать.

Это был крик загнанного зверя, в котором смешались страх и ненависть, бессилие и ярость, крик, каким могли кричать енот, пума или рысь; предсмертный крик загнанного и подстреленного зверя, на которого набросились собаки, когда его уже больше ничто не волнует, кроме себя самого и своей смерти.

Я задержался еще на пару недель, посмотреть, что будет. Все менялось. Выписались Сифелт с Фредриксоном, вопреки медицинским рекомендациям, а еще через два дня ушли трое других острых, и еще шестеро перевелись в другое отделение. Было большое расследование нашей вечеринки и смерти Билли, и врача уведомили, что он может написать заявление по собственному желанию, а врач уведомил их, что им придется поднапрячься, если они хотят выпихнуть его.

Старшая Сестра взяла больничный на неделю, и какое-то время ее замещала маленькая сестра из беспокойного; это дало ребятам возможность многое поменять в правилах отделения. К тому времени как Старшая Сестра вернулась, Хардинг успел отвоевать старую душевую и играл там с ребятами в блэк-джек, пытаясь придать своему тонкому высокому голосу раскатистый тембр зазывалы, как у Макмёрфи. Он как раз банковал, когда услышал, как щелкает замок входной двери.

Мы все вышли из душевой ей навстречу, чтобы спросить о Макмёрфи. При виде нас она отскочила на пару шагов, и мне даже подумалось, что она даст деру. Лицо у нее посинело и опухло, и левый глаз совсем заплыл, а шею закрывал большой бандаж. На ней была новая белая форма, еще надежней скрывавшая ее грудь и еще более накрахмаленная. Кое-кто из ребят усмехнулся ее новому облику; несмотря на все свои старания, она не могла скрыть того, что была женщиной.

Хардинг с улыбкой подошел к ней и спросил, что стало с Маком.

Она достала из кармана блокнотик с карандашом, написала: «Он вернется» — и показала нам. Бумажка дрожала в ее руке.

— Уверены? — спросил Хардинг, взглянув на бумажку.

Мы слышали разное: что он разделался с двумя санитарами в беспокойном, взял у них ключи и сбежал; что его снова отправили на работную ферму; и даже что сестра, замещавшая отделение в отсутствие врача, назначила ему какую-то особую терапию.

— Вы вполне уверены? — переспросил Хардинг.

Сестра снова достала блокнотик. Она двигалась скованно, и ее рука, белая как никогда, царапала слова на бумаге, точно рука механической гадалки.

«Да, мистер Хардинг, — написала она. — Я бы не стала говорить того, в чем не уверена. Он вернется».

Хардинг прочитал это, затем разорвал бумажку на мелкие клочки и бросил в сестру. Она вздрогнула и подняла руку, закрывая опухшее лицо.

— Горазды же вы лажу гнать, леди, — сказал ей Хардинг.

Она уставилась на него, и ее рука дернулась к блокноту, но затем развернулась и пошла в свою будку, убирая блокнот с карандашом в карман.

— Хм, — сказал Хардинг. — Похоже, наш разговор слегка не удался. Хотя, когда тебе говорят, что ты гонишь лажу, какой письменный ответ ты можешь дать?

Она попыталась вернуть отделение к прежним порядкам, но это оказалось непросто, когда шумный дух Макмёрфи носился по коридорам, на собраниях звучал смех, а в уборных — пение. Она не могла подчинить отделение своей воле, царапая слова на бумажках. И теряла пациентов одного за другим. После того как выписался Хардинг и его забрала жена, а Джордж перевелся в другое отделение, нас осталось только трое из тех, кто был на рыбалке: я. Мартини и Скэнлон.

Я бы уже ушел, но слишком уж уверенно держалась сестра; она как будто ждала очередного раунда, и мне не хотелось его пропустить. И настало утро, через три недели после того, как забрали Макмёрфи, когда сестра сделала последний ход.

Входная дверь открылась, и черные ребята вкатили каталку, с табличкой в ногах, сообщавшей жирными черными буквами:

МАКМЁРФИ, РЭНДЛ П.

ПОСЛЕОПЕРАЦИОННЫЙ.

А ниже было написано от руки:

ЛОБОТОМИЯ.

Черные вкатили каталку в дневную палату и оставили у стены, рядом с овощами. Мы стояли в ногах каталки, читая табличку, затем посмотрели на другой конец, где на подушке покоилась голова с рыжим вихром, спадавшим на молочно-белое лицо с лиловыми кругами под глазами.

После минуты молчания Скэнлон отвернулся и сплюнул на пол.

— A-а, что эта старая сука пытается нам впарить, к чертям собачьим. Это не он.

— Ничуть не похож, — сказал Мартини.

— За каких дураков она нас держит?

— Хотя они проделали серьезную работу, — сказал Мартини, подходя к голове и показывая, что он имеет в виду. — Видите? И сломанный нос, и лихой шрам на месте. Даже баки.

— Это да, — проворчал Скэнлон, — но какого черта!

Я протолкался через других пациентов и встал рядом с Мартини.

— Да, они могут сделать шрам и сломанный нос, — сказал я. — Но не сам облик. В лице ничего похожего. Какой-то манекен в витрине. Верно, Скэнлон?

Скэнлон снова сплюнул.

— Чертовски верно. Он весь какой-то слишком пустой. Любому ясно.

— Смотрите, — сказал один из пациентов, поднимая простыню, — наколки.

— Да, — сказал я, — наколки они тоже делают. Но вот руки… Руки сделать не сумели. Его руки были болышие!

Остаток дня мы со Скэнлоном и Мартини отпускали шуточки об этом жалком балаганном чучеле, как его назвал Скэнлон, но синяки под глазами постепенно спадали, и я заметил, что все больше ребят шныряет по палате, бросая взгляды на фигуру на каталке. Я смотрел, как они идут будто бы к журнальной стойке или фонтанчику, а сами косятся на это лицо. Смотрел и пытался понять, как бы поступил он сам. И был уверен только в одном: он бы не позволил, чтобы такая кукла с его именем сидела в дневной палате еще двадцать-тридцать лет и Старшая Сестра показывала ее всем как пример того, к чему приводит противостояние системе. В этом я был уверен.

Той ночью я лежал и ждал, пока все не заснут и черные не закончат с обходами. Затем повернул голову на подушке и посмотрел на соседнюю кровать. Я уже несколько часов слушал его дыхание, с тех пор как вкатили каталку и переложили носилки на кровать, слушал, как работают его легкие, то затихая, то снова набирая воздух, и надеялся, что они затихнут навсегда. Но смотреть на него не решался.

Холодная луна лила в окно свет, словно снятое молоко. Я сел на кровати, и моя тень упала поперек его тела, словно разрубив надвое, отделив низ от верха. Отек на лице уменьшился, и глаза были открытыми; они смотрели на луну остекленевшим взглядом, неподвижно и бездумно, напоминая пару чумазых предохранителей. Я приподнялся, чтобы взять подушку, и эти глаза заметили меня и стали следить, как я встаю и приближаюсь к ним.

Большое крепкое тело всеми силами цеплялось за жизнь. Оно долго боролось, не желая отдавать свое, так отчаянно выкручиваясь, что мне пришлось лечь на него во всю длину и прихватить брыкавшиеся ноги своими, пока я вжимал подушку в это лицо. Казалось, я пролежал так несколько дней. Пока тело не затихло. И потом еще раз содрогнулось и обмякло. Тогда я слез с него. Я поднял подушку и увидел в лунном свете, что выражение лица совсем не изменилось, осталось таким же мертвым, каким было. Я опустил ему веки большими пальцами и подержал, пока они не успокоились. После этого я снова лег на свою кровать.

Я лежал какое-то время, натянув на лицо одеяло, и думал, что меня не слышно, но затем услышал шиканье Скэнлона.

— Спокойно, Вождь, — сказал он. — Спокойно. Все путем.

— Заткнись, — прошептал я. — Спи давай.

Какое-то время он молчал, затем снова шикнул и спросил: «Готов»? И я сказал: «Ага».

— Господи, — сказал он, — она узнает. Ты ведь это понимаешь, да? Конечно, никто ничего не докажет — любой мог бы откинуться после такой операции; то и дело случается… Но она, она узнает.

Я ничего не сказал.

— На твоем месте, Вождь, я бы сматывал удочки. Да, сэр. Вот что я тебе скажу. Ты сматываешься, а я скажу, что видел, как он вставал и ходил после этого, и так прикрою тебя. Так будет лучше всего, не думаешь?

— Ага, еще бы, вот так запросто. Просто попрошу их открыть дверь и выпустить меня.

— Нет. Он тебе показал, как надо, если не забыл. В первую же неделю. Помнишь?

Я ничего не ответил, а он ничего больше не сказал, и снова стало тихо. Я полежал еще несколько минут, затем встал и принялся натягивать одежду. Одевшись, я потянулся к тумбочке Макмёрфи, взял кепку и примерил. Она была мне мала, и мне вдруг стало стыдно, что я захотел прихватить ее. Я бросил ее на кровать Скэнлона и вышел из спальни.

— Не парься, браток, — сказал он мне вслед.

Свет луны, сочившийся сквозь сетку на окнах старой душевой, обрисовывал угловатые, внушительные очертания тумбы, так сверкавшей хромовыми ручками и стеклянными датчиками, что я почти слышал, как свет их скоблит. Я сделал глубокий вдох, нагнулся и взялся за рычаги. Подобрал под себя ноги и потянул, чувствуя ступнями шершавую тяжесть. Снова потянул и услышал, как из пола вырываются провода и трубки. Положил тумбу на колени, обхватил одной рукой и взял другой за нижний край. Почувствовал шеей и головой холодный хром. Затем встал спиной к окну, крутанулся и послал тумбу по инерции в сетку, с треском вылетевшую наружу. Осколки стекла в лунном свете сверкнули, словно чистая холодная вода, крестившая спящую землю. Я перевел дыхание и подумал было вернуться и позвать с собой Скэнлона и еще несколько человек, но услышал каучуковый топот бегущих санитаров и, не мешкая, забрался на раму и выпрыгнул в лунную ночь.