Кен Кизи – Над гнездом кукухи (страница 27)

— Я сказала, голосование закрыто, мистер Макмёрфи. Вы просто выставляете себя на посмешище.

Он на нее — ноль внимания. Он свое дело знает.

— Ну же, ну же, всего один голос от вас, птахи, просто руку поднимите. Покажите ей, что вам еще не слабо.

— Я устал, — говорит Пит и качает головой.

— Ночь — это… Тихий океан.

Полковник читает свою руку — какое там голосование.

— Один из вас, ребята, должен подать голос! Вот он, край, разве не видите? Мы должны это сделать — или нам крышка! Хоть один из вас, олухов, понимает, о чем я говорю, чтобы просто поднять руку? Ты, Гэбриел? Джордж? Нет? Ты, Вождь, как?

Стоит надо мной в тумане. Не трогал бы он меня.

— Вождь, на тебя вся надежда.

Старшая Сестра складывает бумаги; остальные сестры сгрудились вокруг нее. Наконец она встает на ноги.

— Значит, собрание переносится, — говорит она. — И я рассчитываю видеть персонал в комнате для персонала где-то через час. Так что, если больше нич…

Теперь уже не остановишь. Макмёрфи что-то такое сделал в первый же день, наложил какое-то заклятие своей рукой, и моя рука меня уже не слушает. Совсем спятила, дураку понятно; сам бы я такого не сделал. Уже одного взгляда, каким сестра на меня уставилась, разинув рот, достаточно, чтобы понять: мне несдобровать, — но ничего не могу поделать. Макмёрфи тайком подключил к моей руке проводки и медленно поднял ее, вытащив меня из тумана на открытое пространство, где я стану легкой добычей. Это все они, проводки…

Нет. Неправда. Я сам поднял руку.

Макмёрфи голосит и поднимает меня с кресла, хлопая по спине.

— Двадцать один! С Вождем нас двадцать один! И, боже правый, если это не большинство, я съем свою шляпу!

— Так-то! — вопит Чезвик.

Ко мне приближаются остальные острые.

— Собрание было закрыто, — говорит сестра.

Ее улыбка на месте, но загривок — видно, когда выходит из дневной палаты и идет в свою будку — красный, словно она готова взорваться в любую секунду.

Но она не взрывается, не сразу, только где-то через час. Ее улыбка за стеклом кривая и стремная, мы такой еще не видели. Она просто сидит и дышит. Вижу, как плечи подымаются и опускаются.

Макмёрфи поднимает взгляд на часы и говорит, что игра скоро начнется. Он идет к питьевому фонтанчику с несколькими острыми, садится на колени и надраивает плинтус. Я мету чулан десятый раз за день. Скэнлон и Хардинг гоняют полотер по коридору, втирая новый воск блестящими восьмерками. Макмёрфи повторяет, что игра скоро начнется, и встает, оставив тряпку на полу. Остальные работают дальше. Макмёрфи проходит мимо будки, из которой сестра обдает его злобным взглядом, и ухмыляется ей, уверенный, что теперь-то он ее побил, Он откидывает голову и подмигивает ей, и она чуть заметно вздрагивает.

Все продолжают работать, но украдкой следят, как Макмёрфи подтаскивает свое кресло к телевизору, включает его и садится. На экране возникает попугай на бейсбольном поле, распевающий куплеты о бритвенных лезвиях. Макмёрфи встает и делает громкость побольше, чтобы заглушить музыку из репродуктора, а потом ставит перед своим креслом стул и, усевшись в кресло, кладет ноги на стул и закуривает. Чешет живот и зевает.

— Ё-о-ксель! Эх, теперь бы еще пивка и горячую сосиску.

Мы видим, как сестра краснеет и что-то бормочет, уставившись на него. Она бегло осматривается и видит, что все смотрят, что она будет делать, — даже черные ребята и младшие медсестры поглядывают на нее, и практиканты, потянувшиеся на служебное совещание. Сестра захлопывает рот. Она смотрит на Макмёрфи и ждет, пока попугай допоет куплеты о лезвиях; затем встает, подходит к стальной двери с панелью управления, нажимает выключатель, и телевизор гаснет. На сером экране остается белая точка, глядящая прямо на Макмёрфи.

Это его ничуть не смущает. Сказать по правде, он даже виду не подает, что заметил, как погас экран; он сует сигарету в рот и разваливается в кресле, сдвинув кепку на лоб.

И сидит так, заложив руки за голову, с ногами на стуле, а сигарета торчит прямо из-под козырька — смотрит телевизор.

Сестра смотрит на это, пока хватает терпения; затем подходит к двери будки и говорит Макмёрфи, что лучше бы он помог остальным с уборкой. Он на нее ноль внимания.

— Я сказала, мистер Макмёрфи, что вам положено работать в это время, — голос ее гудит, как электропила, впивающаяся в сосну. — Мистер Макмёрфи, я вас предупреждаю!

Все побросали свою работу. Сестра осматривается и делает шаг от будки к Макмёрфи.

— Вы находитесь в заключении, вы это понимаете? Вы… под моей юрисдикцией… и персонала. — Она поднимает кулак, и ее жгуче-рыжие ногти горят на ладони. — Под юрисдикцией и властью…

Хардинг выключает полотер и, оставив его в коридоре, берет себе стул, садится рядом с Макмёрфи и тоже закуривает.

— Мистер Хардинг! А ну-ка вернитесь к своим обязанностям!

Я думаю о том, что ее голосом можно гвозди забивать, и с трудом сдерживаю смех.

— Мистер Хар-динг!

Затем Чезвик берет себе стул, а за ним Билли Биббит, и Скэнлон, и Фредриксон, и Сифелт, и вот мы все откладываем свои тряпки и швабры, берем стулья и рассаживаемся.

— Вы все… Прекратите это. Сейчас же!

А мы знай себе сидим перед неработающим телевизором и смотрим на серый экран, словно нам бейсбол показывают, а за нами беснуется сестра.

Если бы кто-то в этот момент вошел и увидел нас всех — люди смотрят неработающий телевизор, а за спиной у них пожилая тетка разоряется насчет дисциплины, порядка и взысканий, — он бы решил, что все мы ненормальные.

Часть вторая

16

Вижу самым краем зрения белое фарфоровое лицо в стеклянной будке, колеблющееся над столом, вижу, как оно коробится и плывет, силясь принять прежнюю форму. Остальные ребята тоже косятся в ту сторону, но стараются не подавать виду. Они старательно делают вид, что все, что их интересует, это неработающий телек впереди, но любому ясно, что все они, как и я, украдкой поглядывают на Старшую Сестру за стеклом. Впервые ей приходится испытать на себе, по ту сторону стекла, каково это, когда больше всего тебе хочется повесить зеленую штору между твоим лицом и всеми глазами, от которых тебе никуда не деться.

Практиканты, санитары, все младшие сестры — все они тоже смотрят на нее, ожидая, когда она пойдет на совещание, которое сама назначила, и как будет вести себя теперь, когда поняла, что власть ее не беспредельна. Она знает, что они на нее смотрят, но не двигается с места. Даже когда остальные начинают подтягиваться в комнату для персонала. Я отмечаю, что все машины в стенах смолкли, словно ждут, что она будет делать.

Тумана больше нет нигде.

Вспоминаю вдруг, что мне положено драить комнату для персонала. Я всегда иду и драю ее во время этих совещаний, уже который год. Но сейчас боюсь. Мне всегда давали там драить, потому что думали, я ничего не слышу, но теперь, раз они увидели, как я поднял руку, когда сказал Макмёрфи, вдруг догадаются? Догадаются, что я слышал все их разговоры столько лет, подслушивал секреты, предназначенные только для их ушей? Что тогда со мной сделают в этой комнате?

И все же они рассчитывают, что я приду. А не то точно смекнут, что я не глухой, и первыми подумают: «Видали? Не пришел драить — что еще не ясно? На него только одна у права.

Я начинаю постигать всю степень опасности, какой мы подвергли себя, дав Макмёрфи выманить нас из тумана.

У двери подпирает стену черный, руки скрестил, розовый язык шмыгает между губ, и смотрит, как мы сидим, уставившись на телек. Глаза у него тоже шмыгают и, завидев меня, останавливаются, и вижу, веки чуть приподнимаются. Долго смотрит на меня, и я знаю, что он обдумывает мое поведение на собрании. Затем отталкивается от стены, отводя взгляд, и идет в чулан. Приносит ведро с мыльной водой и губкой, поднимает мне руки и вешает все это, точно чайник на каминный крюк.

— Пошли, Вождь, — говорит он. — Давай, вставай, принимайся за работу.

Я сижу как сидел. Ведро качается на руке. Не подаю виду, что слышал черного. Он хочет меня подловить. Снова просит встать, и когда я не двигаюсь, возводит со вздохом глаза к потолку, берет меня за воротник и потягивает, и тогда я встаю. Сует губку мне в карман и направляет по коридору, к комнате для персонала, и я иду.

И пока я иду с ведром по коридору — вжик, — мимо проходит Старшая Сестра со своей обычной спокойной скоростью и напором, и поворачивает в дверь. Удивляться нечему.

Оставшись в коридоре один, я отмечаю, до чего кругом чисто — ни следа тумана. Только холодок остался, где прошла сестра, и белые лампы на потолке гоняют замороженный свет, словно трубки блестящего льда или светящийся змеевик холодильника. Лампы тянутся по всему коридору, до самой двери в комнату для персонала, куда вошла сестра, — тяжелой стальной двери, как дверь шокоблока в первом корпусе, только эта с номером, и еще в ней окошко на уровне головы, чтобы персонал мог видеть, кто стучится. На подходе вижу, как из этого окошка сочится свет» зеленый свет, едкий, как желчь. Совещание должно вот-вот начаться — вот откуда это зеленое свечение; когда совещание будет в самом разгаре, это свечение разольется но всем стенам и окнам, и мне придется стирать его губкой и выжимать в ведро, а потом отмывать им трубы в уборной.

Драить комнату для персонала всегда тяжело. Что мне случалось выгребать оттуда, никто не поверит; ужас что: яды, выделяемые порами кожи, кислоты, висящие в воздухе, настолько крепкие, что человека растворят. Всякого навидался.