Кен Кизи – Над гнездом кукухи (страница 15)

Когда ничего особого не происходит, тебя обычно обрабатывают туманом или временем, чтобы не скучал, но сегодня что-то случилось: сегодня весь день ничего такого с нами не делали, с самого бритья. Дело уже к вечеру, и пока все сходится. Когда приходит ночная смена, часы показывают четыре тридцать, как и должны. Старшая Сестра отпускает черных ребят и обводит напоследок взглядом отделение. Вынимает длинную серебряную булавку из отливающего свинцом узла волос на затылке, снимает белую шапочку, аккуратно убирает в картонную коробку (там нафталиновые шарики) и привычным движением вставляет булавку обратно.

Вижу, как она за стеклом желает всем хорошего вечера. Передает записку ночной медсестре с родимым пятном; затем протягивает руку к панели управления на стальной двери и говорит по громкоговорителю пациентам:

— Хорошего вечера, ребята. Ведите себя хорошо.

Делает музыку громче прежнего. Затем трет окно внутренней стороной запястья, и лицо ее кривится досадой, намекая черному малому, только что принявшему смену, что лучше ему почистить стекло, и не успевает Старшая Сестра закрыть за собой дверь отделения, как он подходит к будке с салфеткой.

Машины в стенах посвистывают, вздыхают, сбавляют обороты.

После этого мы до отбоя едим, ходим в душ и сидим в дневной палате. Старый Бластик, самый старый из овощей, держится за живот и стонет. Джордж (черные называют его Полоскун) моет руки в питьевом фонтанчике. Острые сидят и играют в карты, а другие ходят по палате с антенной от телека — ловят хороший сигнал.

Репродукторы в потолке продолжают играть музыку. Эта музыка не с радио, поэтому машина не реагирует. Музыка записана на большой катушке, крутящейся в сестринской будке, и мы все так давно ее слушаем, что знаем наизусть, и никто не обращает на нее внимания, кроме новых, то есть Макмёрфи. Он еще не привык. Он сдает карты в блэк-джеке, на сигареты, а репродуктор прямо над столом. Макмёрфи надвинул кепку на глаза, так что ему приходится откидывать голову и щуриться из-под козырька, чтобы видеть карты. В зубах у него сигарета, и он говорит, как аукционщик на скотной ярмарке, какого я видел когда-то в Даллесе.

— …Эге-гей, давай-давай, — тараторит он. — Не тяните, лопухи; берем или сдаем. Берем, говорите? Ну-ну-ну, сверху король, а ему еще подавай. Смотри не зевай. Ну, держи. Эх, как на грех, дамочка для молодца, а он дал стрекача, ламца-дрица-гоп-ца-ца. И ты держи, Скэнлон, и хорошо бы какая-нибудь бестолочь в сестринском парнике прикрутила эту щучью музыку! Ёксель! Эта шарманка круглые сутки играет, Хардинг? В жизни не слышал такой дребедени.

Хардинг смотрит на него озадаченно.

— Что конкретно вам не нравится, мистер Макмёрфи?

— Это чертово радио. Боже. Оно не смолкает с тех пор, как я утром пришел. И не прикидывайся, что ты его не слышишь.

Хардинг поднимает ухо к потолку.

— Ах да, так называемая музыка. Да, пожалуй, мы ее слышим, если прислушаемся, но так ведь можно расслышать и собственный пульс, если как следует прислушаться. — Он усмехается Макмёрфи. — Понимаешь, это запись играет, друг мой. Радио мы редко слушаем. Мировые новости могут не идти на пользу терапии. А эту запись мы все слышали столько раз, что просто не замечаем, как не замечает звука водопада тот, кто живет рядом. Думаешь, если бы ты жил у водопада, ты бы долго его слышал?

(Я до сих пор слышу звук водопадов Колумбии и всегда… всегда буду слышать вопль Чарли Медвежьего пуза, когда он заколол большую чавычу, буду слышать плеск рыбы в воде, смех голой детворы на берегу, женщин у сушилок… Сколько бы лет ни прошло.)

— Ее — что, никогда не выключают, как водопад? — говорит Макмёрфи.

— Только на время сна, — говорит Чезвик. — А так никогда, и это правда.

— Ну их к черту. Скажу тому еноту в будке выключить, или получит по жирной жопке!

Он встает со стула, но Хардинг касается его руки.

— Друг, как раз подобное заявление будет воспринято как форменное проявление агрессии. Тебе так не терпится проиграть пари?

Макмёрфи смотрит на него.

— Такие, значит, здесь порядки, а? Действовать на нервы? Мозги канифолить?

— Такие здесь порядки.

Он медленно садится на место со словами:

— Бред сивой кобылы.

Хардинг оглядывает остальных острых за карточным столом.

— Джентльмены, я уже, кажется, различаю в нашем рыжем бунтаре самое негеройское отступление от его стоицизма киноковбоя.

Он смотрит, улыбаясь, на Макмёрфи по другую сторону стола, тот ему кивает и, откинув голову, подмигивает и слюнявит большой палец.

— Ну, сэр профессор Хардинг, похоже, хорохорится. Выиграл пару сплитов и давай гнуть пальцы, как авторитет. Ну-ну-ну; вот он сидит, двойкой сверкает, а вот пачка «Марборо» говорит, проиграет… Опа, меня увидал, так и быть, перфессор, вот тебе тройка, хочет еще, берет двойку, метишь на большую пятерку, перфессор? По большой двойной ставке или тише едешь, дальше будешь? Другая пачка говорит, не будешь. Ну-ну-ну, перфессор меня увидал, удила закусил, эх, незадача, еще одна дама, и перфессор завалил экзамен…

Репродуктор заводит следующую песню, громкую и звонкую, с переливами аккордеона. Макмёрфи поднимает глаза к репродуктору, и речь его становится все громче, Перекрывая музыку.

— …Эге-гей, окей, дальше, черт возьми, берем или сдаем… держи-ка!..

И так до полдесятого, пока не гасят свет.

Я мог бы всю ночь смотреть, как Макмёрфи играет в блэк-джек: сдает карты с шутками-прибаутками, заманивает остальных и ведет, пришпоривая, так что они уже норовят выйти из игры, и тогда он уступает партию-другую, чтобы вернуть им уверенность в своих силах, и ведет дальше. Во время перекура, откинувшись на спинку стула и закинув руки за голову, он говорит:

— Секрет первоклассного афериста в том, чтобы понять, чего хочет фраер, и внушить ему, что он это получит. Я это усвоил, когда работал сезон на карнавальном колесе фортуны. Ты прощупываешь фраера глазами, когда он подходит, и говоришь себе: «Ага, этот лопух хочет считать себя крутым». И каждый раз, как он прет на тебя, что ты его обираешь, ты готов обосраться от страха и говоришь ему: «Прошу вас, сэр. Мы все уладим. Следующий кон за наш счет, сэр». Так что вы оба получаете, что хотите.

Он подается вперед, и ножки стула со стуком опускаются на пол. Берет колоду, ерошит край одной рукой, ровняет о столешницу и слюнявит пальцы.

— А вам, фраерам, я так смекаю, нужна приманка в виде банка пожирней. Вот вам на кон десять пачек. Эге-гей, держите, с этого раза без поблажек…

Затем откидывает голову и смеется, глядя, как ребята спешат делать ставки.

Его смех весь вечер раскатывался по палате, и за картами Макмёрфи все время говорил и шутил, пытаясь всех рассмешить. Но они боялись расслабляться; отвыкли от такой игры. Он перестал смешить их и принялся играть всерьез. Раз-другой они у него выиграли, но он всегда откупался или отыгрывался, и пирамидки сигарет по обе стороны от него все росли и росли.

Только перед самым отбоем он стал проигрывать, давая другим отыграть свое, да так быстро, что они уже забыли, как он их чуть совсем не обобрал. Макмёрфи отдает последние сигареты, собирает колоду и, откинувшись со вздохом, сдвигает кепку на затылок; игра окончена.

— Что ж, сэр, чуток выиграл, остальное проиграл, как я говорю. — Он грустно качает головой. — Даже не знаю… я всегда довольно неплохо играл в очко, но вы, птахи, похоже, крутоваты для меня. У вас какая-то чумовая сноровка, аж оторопь берет, как подумаю, что завтра с такими пройдохами на деньги играть.

Он даже не рассчитывает, что они повелись на это. Он дал им отыграться, и все, кто смотрел за игрой, понимают это. Как и сами игроки. Но у каждого из тех, кто подгребает к себе выигранные сигареты — на самом деле просто отыгранные, ведь они изначально были его, — такая усмешка на лице, словно он крутейший игрок на всей Миссисипи.

Двое черных — один толстый, а другой помоложе, по имени Гивер — выводят нас из дневной палаты и принимаются гасить лампы ключиком на цепочке, и чем темнее и мрачнее становится в отделении, тем больше и ярче становятся глаза маленькой сестры с родимым пятном. Она стоит у двери стеклянной будки, выдает таблетки пациентам, тянущимся к ней шаркающей очередью, и отчаянно боится перепутать, кого чем травить на ночь. Даже не смотрит, куда воду льет. А причина ее беспокойства — вставший в очередь рыжий детина в жуткой кепке, с кошмарным рубцом на носу. Судя по тому, как она смотрела на Макмёрфи, встававшего из-за стола в темной палате, похотливо теребя рыжий клок волос, торчащих из-за ворота казенной рубахи, и как она отпрянула за дверь, когда подошла его очередь, Старшая Сестра ее настропалила. («И прежде чем сдать вам отделение, мисс Пилбоу, скажу про того нового, который там сидит, с этими вульгарными баками и резаной раной на лице, — у меня все причины считать, что он сексуальный маньяк».)

Макмёрфи видит, как она таращится на него, и решает познакомиться поближе, для чего просовывает голову в дверь, широко ухмыляясь. Сестра с перепугу роняет кувшин с водой себе на ногу. Она вскрикивает и скачет на одной ноге, а таблетка, какую она собиралась дать мне, вылетает из стаканчика и ныряет прямиком ей промеж грудей, куда уходит длинное родимое пятно, словно пролитое вино.