Кен Фоллетт – Доспехи света (страница 57)

Хорнбим понял, что это была кузина Генри, Миранда Литтлхэмптон. Говорили, что они неофициально помолвлены. Хорнбим не был экспертом в амурных делах, но ему показалось, что Миранда проявляет больше рвения, чем Генри.

Однако Генри ушел, и это было для Хорнбима большой удачей.

— Хорошенькая девушка, — с восхищением произнес Риддик.

«Заткнись, дурак, — подумал Хорнбим. — Графу не нужно твое одобрение его будущей невестки». Он поспешно сказал:

— Благодарю вашу милость за то, что приняли меня и сквайра Риддика сегодня. Мы оба ценим эту привилегию и знаем, что этот разговор имел высочайшую важность для вашего графства и особенно для города Кингсбриджа.

Это была чистая лесть, но она отвлекла внимание графа от грубого замечания Риддика о Миранде.

— Да, — сказал граф. — Благодарю вас, что донесли это до моего сведения. Думаю, я должен поступить, как вы предлагаете, и сказать Дринкуотеру, что ему пора на покой.

«Это успех», — с глубоким удовлетворением подумал Хорнбим, сохраняя на лице деревянное, непроницаемое выражение.

— Я напишу Дринкуотеру, — продолжал граф.

— Если вы хотите, чтобы я доставил письмо… — с жаром сказал Хорнбим.

— Думаю, не стоит, — сурово ответил граф. — Дринкуотер может счесть это за неучтивость. Я передам письмо Нортвуду.

Хорнбим понял, что слишком поспешил торжествовать.

— Да, милорд, конечно, глупо с моей стороны.

— Полагаю, вы стремитесь поскорее вернуться в дорогу. До Кингсбриджа путь неблизкий.

Тон графа не располагал к дискуссии. И он не собирался просить своих гостей остаться на ужин. Хорнбим встал.

— С вашего позволения, милорд, мы откланяемся.

Граф потянулся к шнуру звонка, и через минуту появился лакей. Хорнбим и Риддик поклонились и вышли в холл. Граф за ними не последовал.

Они надели пальто и вышли на улицу. Карета Хорнбима ждала, поблескивая от дождя. Они сели внутрь, и лошади тронулись.

— Должен признать, Хорнбим, — сказал Риддик, — ты хитрая сволочь.

— Да, — ответил Хорнбим, — я знаю.

17

Рабочим платили в субботу днем в пять часов, когда на фабриках прекращалась работа. Хотя все они работали установленные часы, размер их заработка зависел от того, сколько пряжи они произвели. Сэл и Кит обычно производили достаточно, чтобы заработать около двенадцати шиллингов. Три года назад это заставило бы ее почувствовать себя богатой, но с тех пор плохие урожаи взвинтили цены на еду, а военные налоги сделали другие предметы первой необходимости дороже. Теперь двенадцати шиллингов едва хватало на неделю.

Сэл и Джоан немедленно отправились платить за жилье, тащась под моросящим дождем, а за ними следовали Кит и Сью. Дом с камином был даже важнее еды. От холода можно было умереть быстрее, чем от голода. Задолженность по квартплате была первым шагом по наклонной к полному обнищанию.

Их дом принадлежал собору, но контора по сбору арендной платы находилась в том же бедном районе, где они жили. Плата составляла шиллинг в неделю, и Сэл заплатила пять из двенадцати пенсов, так как занимала чуть меньше половины дома. Они отдали деньги и пошли на рыночную площадь. Уже стемнело, но прилавки ярко освещались лампами.

Сэл попросила у пекаря стандартную четырехфунтовую буханку, и тот сказал:

— С вас один шиллинг и два пенса.

Сэл возмутилась:

— Вчера было шиллинг и один пенс, а всего год назад — семь пенсов!

Пекарь выглядел уставшим, словно весь день слушал одни и те же причитания.

— Я знаю, — сказал он. — А мука стоила тринадцать шиллингов за мешок, а теперь двадцать шесть. Что мне делать? Если я буду продавать ниже себестоимости, через неделю разорюсь.

Сэл была уверена, что он преувеличивает, но все же понимала его. Она купила буханку, и Джоан сделала то же самое, но что они будут делать, если цена поднимется еще больше?

Это была проблема не только Кингсбриджа. Спейд говорил, что такое происходит по всей стране. В некоторых городах женщины устраивали бунты, которые часто начинались у дверей лавок.

На крытом рынке на южной стороне собора был мясник с аппетитной витриной, на которой были разложены куски говядины, свинины и баранины, но все было слишком дорого. Сэл поискала фазана или куропатку, тощих диких птиц с жестким мясом, которое пришлось бы тушить. Обычно в это время года они были в продаже, но сегодня их не было.

— Это все погода виновата, — пожал плечами мясник. — В эти темные, дождливые дни охотники даже не видят птиц, не говоря уже о том, чтобы поймать этих тварей.

Сэл и Джоан посмотрели на вяленое и копченое мясо, бекон и солонину, но даже они были дороги. В конце концов они купили соленую треску.

— Я ее не люблю, — заныла Сью, и Джоан грубо ответила:

— Будь благодарна, у некоторых детей нет ничего, кроме каши.

По дороге домой они прошли мимо Зала собраний, где вот-вот должен был начаться праздник. К входу подъезжали кареты, и дамы пытались не намочить свои сказочные платья, спеша в здание. Сзади, на кухню, доставляли последние заказы: огромные мешки с хлебом, целые окорока и бочки портвейна. Некоторые люди все еще могли себе позволить такое.

Джоан заговорила с носильщиком, который нес корзину с апельсинами из Испании.

— По какому случаю праздник?

— У олдермена Хорнбима, — ответил мужчина. — Двойная свадьба.

Сэл слышала об этом. Говард Хорнбим женился на Бель Марш, а Дебора Хорнбим выходила замуж за Уилла Риддика. Сэл было жаль любую девушку, вышедшую замуж за Уилла Риддика.

— Будет грандиозная вечеринка, — сказал носильщик. — Пару сотен человек ждем.

В это число входило более половины избирателей города. Хорнбим теперь был председателем мировых судей и однажды наверняка выставит свою кандидатуру в мэры. В некоторых городах пост мэра ежегодно переходил от одного олдермена к другому, но в Кингсбридже мэра избирали, и он оставался на посту до своей отставки или до тех пор, пока его не свергнут олдермены. Сейчас мэр Фишвик был в добром здравии и популярен. Но Хорнбим вел долгую игру.

Они направились домой. Сэл выложила на кухне хлеб и соленую рыбу. Позже они дадут огню погаснуть и пойдут в «Колокол», взяв с собой детей. Сэкономив на дровах, они могли позволить себе кружку пива. Эта мысль ее подбодрила. А завтра был день отдыха.

Джоан крикнула наверх, зовя тетю Дотти. Джардж вошел на кухню, и они сели за стол, пока он нарезал рыбу. Дотти не появлялась, поэтому Джоан сказала Сью:

— Сбегай наверх за тетей. Она, наверное, спит.

Сью сунула в рот хлеб и побежала наверх.

Через минуту она вернулась и сказала:

— Она не отвечает.

Наступила тишина, затем Джоан произнесла:

— О, Иисусе.

Она поспешила наверх, за ней последовали остальные, и все они столпились в чердачной комнате Дотти. Старушка лежала на спине на кровати. Ее глаза были широко открыты, но ничего не видели, рот тоже был открыт, хотя она не дышала. Сэл видела смерть и знала, как она выглядит, и у нее не было сомнений, что Дотти скончалась. Джоан молчала, но по ее лицу текли слезы. Сэл пыталась нащупать сердцебиение, затем пульс, но это было лишь для проформы. Ощупывая тело, она поняла, что Дотти очень похудела. Сэл не замечала этого раньше, и ей стало стыдно.

Вот что случалось, когда не хватало еды, знала она: умирали самые молодые и самые старые.

Дети смотрели на все широко раскрытыми от потрясения глазами. Сэл подумала, не выпроводить ли их из комнаты, но потом решила, что им следует остаться. В своей жизни они еще увидят немало мертвецов, так что пусть привыкают с малых лет.

Дотти была сестрой матери Джоан и растила ее после смерти последней. Теперь Джоан была убита горем. Она оправится, но какое-то время Сэл придется взять все на себя. Дотти была и тетей Джарджа, но они никогда не были близки. К тому же, многое из того, что предстояло сделать, было женской работой.

Сэл и Джоан должны были обмыть тело и завернуть его в саван — обременительный расход вдобавок ко всем подорожаниям. Затем Сэл пойдет к викарию церкви Святого Марка и договорится о похоронах. Если бы их можно было провести завтра, в воскресенье, то в понедельник все они смогли бы нормально работать и не терять в заработке.

— Джардж, — сказала Сэл, — покормишь детей ужином, пока мы с Джоан позаботимся о теле бедной Дотти?

— Ох! — сказал он. — Да, конечно. Пойдемте со мной вниз, вы двое.

Они вышли.

Сэл засучила рукава.

*

Элси и ее мать, Арабелла, сидели сбоку от бального зала, наблюдая, как танцоры то сходятся, то расходятся в гавоте. У женщин были пышные юбки, ниспадающие рукава и пышные оборки, все ярких цветов, плюс высокие башни из украшенных лентами волос, в то время как мужчины были закованы в тесные жилеты и фраки с жесткими плечами.

— Кажется странным танцевать, — задумчиво произнесла Элси. — Мы проигрываем войну, люди едва могут позволить себе хлеб, а короля забросали камнями в его карете. Как мы можем быть такими легкомысленными?

— Именно в такие времена людям больше всего нужно легкомыслие, — сказала ее мать. — Мы не можем все время думать о несчастьях.