Кен Фоллетт – Доспехи света (страница 29)

На мгновение Эймос задумался, не говорит ли Уилл правду, и не замешаны ли во всех подобных сделках взятки. Возможно, это было одно из тех вещей, о которых отец ему не рассказывал. Затем он вспомнил, сколько кингсбриджских суконщиков были методистами, и почувствовал уверенность, что они не были виновны в коррупции.

— Я не буду выписывать фальшивый счет, — сказал он.

— В таком случае ты не получишь заказ.

— Думаешь, найдешь суконщика, готового дать тебе взятку?

— Я знаю, что найду.

Эймос покачал головой.

— Что ж, методисты так дела не ведут.

— Тем хуже для тебя, — сказал Уилл и осушил свою кружку.

10

Уилл Риддик вернулся в Бэдфорд за день до того, как истекли шесть недель постельного режима Кита.

По несчастливому стечению обстоятельств защитник Кита, Роджер, уехал за неделю до этого. Как слышали слуги, он остановился в доме Эймоса Барроуфилда в Кингсбридже и работал там над каким-то таинственным проектом, о котором никто ничего не знал.

Кит с нетерпением ждал, когда сможет наконец встать с постели.

Поначалу, когда голова болела и он все еще был в шоке, ему даже не хотелось двигаться. Он так устал, что был рад просто лежать в мягкой, теплой постели. Трижды в день Фан помогала ему сесть и кормила овсянкой, бульоном или хлебом, размоченным в теплом молоке. Усилие, затраченное на еду, его изнуряло, и он снова ложился, едва закончив.

Постепенно все изменилось. Он мог наблюдать за птицами из окна, и потому уговорил Фан насыпать на подоконник хлебные крошки, чтобы их привлечь. Фан часто сидела с ним после ужина слуг, и когда им нечего было обсуждать, он рассказывал ей библейские истории, которые слышал от матери: о Ноевом ковчеге, об Ионе и ките, об Иосифе и его разноцветной одежде. Фан не знала многих библейских историй. Она осиротела в семь лет и пришла работать в усадьбу, где никому и в голову не приходило рассказывать ребенку сказки. Она не умела ни читать, ни даже написать свое имя. Кит с удивлением узнал, что ей не платили жалованья.

— Как будто я работаю на своих родителей, — говорила она. — Так говорит сквайр.

Когда Кит рассказал об этом матери, та в сердцах сказала: «Я называю это рабством», а потом пожалела о своих словах и велела Киту никогда их не повторять.

Ма приходила к нему каждое воскресенье после обеда. Она входила через кухонную дверь и поднималась по черной лестнице, чтобы не встретиться со сквайром или его сыновьями, и Фан говорила, что они даже не знали о ее визитах.

И Кит затосковал по нормальной жизни. Он хотел надеть одежду и есть с другими слугами на кухне. Он даже с нетерпением ждал, когда снова сможет чистить камины и полировать сапоги вместе с Фан.

Но теперь его нетерпение исчезло. С Уиллом в доме Киту было безопаснее оставаться взаперти.

В день своего освобождения ему пришлось лежать в постели, пока его не осмотрит хирург Алек Поллок. Вскоре после завтрака Алек вошел в комнату в своем поношенном фраке, сказав:

— Как поживает мой юный пациент после шести недель покоя?

Он сказал правду:

— Я чувствую себя хорошо, сэр, и уверен, что мог бы вернуться к работе. — О своем страхе перед Уиллом он не упомянул.

— Что ж, вы, кажется, идете на поправку.

— Я благодарен за постель и еду, — добавил Кит.

— Да, да. А теперь скажи мне, как твое полное имя?

— Кристофер Клитроу.

Кит удивился, зачем хирургу задавать такой вопрос.

— А какое сейчас время года?

— Конец зимы, начало весны.

— Ты помнишь имя матери Иисуса?

— Мария.

— Что ж, похоже, твой мозг не сильно пострадал от этой проклятой лошади Уилла.

Кит понял, почему хирург задавал ему вопросы с очевидными ответами. Он хотел убедиться, что его разум в порядке.

— Значит, я могу работать? — спросил он.

— Пока нет. Твоя мать может забрать тебя домой, но тебе следует воздерживаться от любых нагрузок еще три недели.

Это было облегчение. Он еще немного побудет вдали от Уилла. А потом, может быть, Уиллу снова придется уехать в Кингсбридж. Настроение Кита поднялось.

— Носи повязку на голове, — продолжал Алек, — чтобы другие мальчишки знали, что с тобой нельзя играть в грубые игры. Никакого игры в мяч, никакого бега, никаких драк и уж точно никакой работы.

— Но моей маме нужны деньги.

Алек, казалось, не принял это всерьез.

— Будешь работать, когда полностью поправишься.

— Я не лентяй.

— Никто не считает тебя лентяем, Кит. Все считают, что тебя лягнул в голову буйный конь, что так и есть. А теперь я пойду поговорю с твоей матерью. Наслаждайся своим последним утром в постели.

*

Сэл скучала по Киту. Она чувствовала себя почти такой же осиротевшей, как после смерти Гарри. Ей не нравилось быть одной в доме, не с кем было перемолвиться словом. Она и не осознавала, насколько вся ее жизнь была сосредоточена вокруг Кита. Ей постоянно хотелось проверить, как он: рядом ли он, не голоден ли, не холодно ли ему, в безопасности ли? Но последние шесть недель о нем заботились другие люди, впервые с его рождения.

Она обрадовалась, когда в ее дом вошел Алек Поллок. Она знала, что прошло ровно шесть недель с того дня, как лошадь Уилла лягнула Кита. Она встала из-за прялки.

— Он достаточно поправился, чтобы встать?

— Да. Все могло кончиться очень плохо, но, я думаю, он выкарабкался.

— Да благословит тебя Бог, Алек.

— Он смышленый парень, не так ли? Ты говорила, ему шесть.

— Теперь почти семь.

— Развит не по годам.

— Я тоже так думаю, хотя матери всегда считают своих детей исключительными, правда?

— Независимо от правды, да. — Алек рассмеялся. — Я это заметил.

— Значит, он снова здоров.

— Но я хочу, чтобы ты продержала его дома еще три недели. Не позволяй ему играть в игры или делать что-то энергичное. Он не должен упасть и удариться головой.

— Я за этим прослежу.

— Но через три недели пусть возвращается к обычной жизни.

— Я так тебе благодарна. Ты же знаешь, я не могу тебе заплатить.

— Я отправлю свой счет сквайру и буду надеяться на лучшее.

Он ушел. Сэл надела туфли, шляпу и накинула на плечи одеяло. Погода все еще была холодной, но уже не морозной.

В полях мужчины начинали весеннюю пахоту. Люди приветствовали ее, пока она пробиралась между домами, и каждому она говорила одно и то же:

— Иду забирать своего Кита из усадьбы, наконец-то, слава Господу.

Она шла быстро. Спешить особой нужды не было, но теперь, когда Кита вот-вот должны были освободить, она едва могла дождаться.

Она вошла, как обычно, через кухонную дверь и поднялась по черной лестнице. Увидев Кита, стоявшего в спальне в тех же рваных одеждах, в которых он переехал в усадьбу, она разрыдалась.