Келли Риммер – Без тебя (страница 8)
Ее ладонь скользнула по дереву. При этом Лайла невзначай выставила на обозрение свои покрытые песком ягодицы и бедра.
– Красивый столик. А где у тебя спальня?
На следующий день я проснулся в приподнятом настроении и почувствовал себя как-то странно. Жизнь уже давно не казалась мне столь волнующей и необыкновенной. Лайла ошибалась, когда говорила, что я скучаю. Нет, не был я и несчастен. Просто я достиг всего, чего хотел, а теперь просто держался достигнутого.
Я лежал и вдыхал запах Лайлы, который издавали мои простыни. Я ощущал, как что-то внутри меня возрождается к жизни. Это была крошечная зеленая почка на голой ветви, но она была. Я знал, что эта почка со временем может распуститься и стать цветком необычайной красоты.
Едва открыв глаза, я сразу понял, что Лайла ушла. Лежа в кровати, я оглядывал комнату в поисках физических доказательств ее существования, но не увидел ни блузки у двери, ни жакета на кровати, ни сумки в том месте, где со временем должен был появиться встроенный в стену шкаф…
Я принял душ и оделся, готовясь отправиться на работу. В уме я с усилием прокручивал внутренний монолог, обращенный к самому себе, напоминал о запланированных на сегодня деловых встречах и висящих на мне крайних сроках. Я делал все, чтобы разочарование не нашло свободного места и не просочилось наружу. Надо обсудить работу художника с одной из команд… затем будет устное конспективное представление бизнес-плана… уделить внимание новому клиенту… поговорить с отделом по подбору персонала в связи с образовавшейся вакансией по авторскому праву… написать план по управлению качеством работ для сотрудника информационно-аналитического отдела, от которого у меня уже болела голова… До заседания правления оставалась всего неделя, а я не был уверен, стоит ли порекомендовать принять предложенный бюджет на следующий год. Так много надо сделать, времени осталось мало, а прошлая ночь оказалась совершенно непродуктивной.
Как только я ступил на паром, то поймал себя на том, что ищу ее, внимательно разглядывая толпу, собравшуюся здесь в час пик. Я ощутил тяжесть в животе.
Я не хотел, чтобы Лайла стала лишь минутным увлечением на одну ночь. По правде говоря, я этого
Глава вторая
Лайла
Семь часов утра. Я сижу в кафе возле здания суда. Я села снаружи, словно лучи утреннего солнца могли меня отыскать, хотя опыт подсказывал: небоскребы, стоящие вокруг, заслонят меня от них. Этот цементный островок видит солнце лишь один час в день или около того, только летом и только около полудня. Зимой высоченная башня небоскреба, расположенного через дорогу, закрывает собой светило. В течение долгих лет, проводя прения в суде, я часто в перерывах поглощала в этом кафе поздние завтраки и обеды. Я прекрасно знаю, что солнца не будет, но все равно сижу здесь. Не уверена, то ли это признак оптимизма, то ли я просто медленно учусь.
Я несколько минут смотрела на пустую страницу толстой тетради, пытаясь вспомнить, как следует начинать дневник. Прошло несколько лет с тех пор, как я писала в такой тетради. Минувшие годы были полны событий. У меня не оставалось ни времени, ни терпения на долгие раздумья и рефлексию, на все то, чем я прежде занималась. Я купила эту общую тетрадь полгода назад. То был ужасный день. Я думала, что вновь заболеваю. Призрак прошлого всегда реял на задворках моего разума. Не впервые мне удалось убедить себя в том, что ремиссия дала задний ход и кошмар вернулся. Плохой день минул, я не заболела, но общую тетрадь я оставила на столе, чтобы она служила видимым напоминанием всякий раз, когда я прохожу мимо. Я не могу позволить себе относиться к красоте как к должному. Я проживаю время, взятое в кредит.
Дневник был моей отдушиной, моим товарищем во время тяжелых периодов, выпадавших мне в жизни. Но еще важнее было то, что так оказалось проще познавать неосязаемую сущность самой себя и делать ее доступной. Мысли подобны пару. Они исчезают на ветру. А вот слова на бумаге… они вечны или близки к вечности. Я могу описать свою душу сегодня и вернуться, чтобы проверить, завтра: до сих пор ли я та, кем была? Кажется, когда я потерялась во времени, дневник стал для меня чем-то вроде странного компаса.
Пустая болтовня. Вот чем я заполняла эти страницы. Я позволяла мыслям течь из меня, словно крови. Бумага впитывала мое я. А перестала я писать потому, что не хотела потворствовать бессмысленному занятию. Я не вправе попусту тратить время.
Я в прямом смысле слова почти не сомкнула глаз в промежутке между безумствами с Каллумом поздней ночью и не менее безумным утром, когда я готовилась к сегодняшнему заседанию суда. Пришлось выпить фруктовый коктейль с двойной порцией кормовой капусты и пыреем. Я чувствовала, что мне срочно нужны витамины. Все эти мысли, впрочем, служили лишь для того, чтобы не замечать главной причины, заставившей меня вновь начать вести дневник: чувства неуверенности. В последние годы это чувство меня редко беспокоило. Все в моей жизни было на месте, все было организовано, а я точно знала, что мне делать и как.
Я согласилась поужинать с Каллумом только потому, что меня застали врасплох. Черт побери! Я могу с легкостью составить список из дюжины причин, почему сейчас не время начинать серьезные отношения. Тот оценивающий взгляд, которым он одарил меня на пароме, вывел меня из себя, а следующее, что я помнила, – это очарование, которое я испытывала, разговаривая с ним за ужином.
Да, ночью, лежа в его объятиях в темной, не до конца отремонтированной квартире, было приятно помечтать о том, что я с ним еще увижусь. Мы сможем как-нибудь встретиться, выпить кофе или вечером после парома зайти в бар и пропустить стаканчик. Мы будем снова часами болтать о разном, а потом займемся любовью в его квартире. На этот раз я задержусь, и мы вместе проснемся утром. Тогда он объяснит мне, как ему удается жить в этой дыре. Его квартира напомнила мне, как выглядел дом дедушки с бабушкой на второй неделе затеянного мной ремонта. Первое, что бросилось мне в глаза, когда мы вошли, – это стена, измазанная образцами краски. Очевидно, со временем он менял свое представление о том, какой цвет предпочтительнее. Стену испещряли ровные горизонтальные и вертикальные полосы. Более десятка разноцветных участков стены, расположенных почти в идеальном порядке. Отражение его нерешительности.
Кухня была почти разрушена. В потолке гостиной зияло отверстие в том месте, где Каллум собирался повесить люстру. Скелет встроенного шкафа стоял, прислоненный к стене, в его спальне. Нет, вешать одежду туда было можно, но над ним еще предстояло поработать. Когда я занималась ремонтом, то не могла дождаться, когда все будет закончено и я смогу насладиться результатом, а вот Каллум открыто признавался в том, что забросил дело уже несколько месяцев назад. Очень странно!
Что же меня в нем так заворожило? Он относится к той категории мужчин, которых я прежде сторонилась как чумы. Начать с того, что прическа у него более модная, чем у меня. На макушке волосы курчавятся, а на затылке и по бокам стрижка идеально короткая. А еще я уверена в том, что эти кудри – результат применения
Хуже всего то, что он относится к капиталистическому, корпоративному типу людей. Сейчас, вспоминая о том, как протекала моя жизнь, когда я и сама занималась корпоративным правом, я не могу испытывать по отношению к прошлому безумию ничего, кроме отвращения. Работай больше, чтобы получать больше денег, на которые можно купить больше вещей, чтобы компании могли заплатить больше своим сотрудникам, а те в свою очередь – купить больше вещей. Кошмар!
Временами, когда он заговаривал ночью, мне казалось, что я чувствую, как его образ жизни вот-вот лопнет по швам, как он готов вырваться из клетки, в которую сам себя заключил. Я видела в Каллуме то же недовольство и смятение, которые испытывала сама, когда была по уши погружена в корпоративный стиль жизни. Возможно, я не могу забыть о нем только потому, что этот человек вызвал во мне жалость. Он напомнил мне саму себя в прошлом. Мне захотелось его спасти.
Дерьмо! Кого я пытаюсь надуть? Мне он по-настоящему понравился. Мне понравились его квадратная челюсть и удивленная улыбка, появлявшаяся всякий раз, стоило мне заговорить. Мне понравились его тихая самоуверенность и намек на буйную фантазию, прячущуюся где-то под его костюмом и ждущую, когда придет время освободиться.