Казимир Гайярден – История Средних веков. Том 1 (страница 2)

Рим не мог больше похвастаться тем, что окончательно покорил народы, над которыми его победа господствовала в течение четырех веков. Половина его побежденных постоянно пыталась отделиться. Запад охотно стал римским, вся Италия, африканский Карфаген, Испания, Галлия, Британия говорили по-латыни; но Восток, то есть все народы, говорившие по-гречески со времен Александра, никогда не отказывался ни от своего языка, ни от своих обычаев, ни от своей независимости. Еще во времена республики собственно Греция, Азия, иногда Египет объединялись против завоевания с Антиохом или Митридатом. Став после поражения наставниками победителей и самыми презираемыми из их рабов, греки вновь объединились в гражданских войнах за Помпея против Цезаря, за Антония против Октавиана, в надежде самим царствовать над Западом и диктовать свои законы с Капитолия. Они не дали себя обмануть титулом римских граждан, дарованным всем побежденным Каракаллой; сам этот император замышлял разделить империю со своим братом Гетой так, чтобы один управлял греками, а другой – римлянами. Греки встретили как освободительницу сириянку Зенобию, и уже Малая Азия до Геллеспонта покорилась ей, потому что она говорила по-гречески, пока превосходящие силы Аврелиана не восстановили порядок. Тетрархия начала их освобождение; основание Константинополя дало им столицу; с этого времени стало возможным разделение на Римскую и Греческую империи, и Валентиниан I сделал его окончательным, разделив с братом Валентом. Это разделение ощущалось даже в религии; принимая христианство, Восток оставлял за собой право толковать его по-своему. Все ереси вышли из греческой философии, и борьба греческой ереси против римской ортодоксии стала для греков новым средством и гарантией независимости, которую они сохранили, вплоть до своего падения, в форме самого гнусного из всех расколов. Так что если императоры Константинополя иногда принимали титул римлян, если они пытались оспаривать Запад у варваров, то это было не для восстановления римской цивилизации и мощи, а для присвоения себе титула, по которому узнавали повелителей мира, для возвышения имени, мощи, столицы греков над потомками их древних победителей.

Окончательное установление Восточной или Греческой империи и нашествие варваров – вот два события, решившие гибель римского господства; оба относятся к смерти Феодосия (395). Этот император, победив Евгения, не соединил две империи; он объявил своего второго сына Гонория императором Запада. Умирая, он передал опеку над этим юным принцем вандалу Стилихону, а Восток оставил своему старшему сыну Аркадию с опекуном Руфином. Река Дрина, один из притоков Дуная, и город Скутари были границей двух владений. Запад имел свои две префектуры – Италию и Галлию, первая подразделялась на диоцезы Рима, Африки и Иллирии; вторая – на диоцезы Испании, Галлии и Британии. Рим сохранял почести столицы; но со времен Максимиана Геркулия Милан был резиденцией императоров Запада. Восток имел свои две префектуры – Иллирию и Восток, первая включала древнюю Грецию, Македонию, Дакию и подразделялась на диоцезы Дакии и Македонии; вторая включала Фракию и все, чем греки владели в Азии и Африке, и подразделялась на диоцезы Фракии, Понта, Азии, Востока и Египта. Константинополь был столицей Восточной империи[2].

Против империи Рима и империи Константинополя теперь надо поставить варваров. Обычно не относят к числу варварских семейств персов-сасанидов, у которых была империя, организованное общество, цивилизация. Не будем также говорить об арабах, пока они не начнут свое завоевание в седьмом веке. Здесь мы скажем несколько слов о трех варварских семьях, которые до Феодосия или сразу после него совершили нашествие на обе империи; это скифы или татары, славяне или сарматы, германцы. Скифия, ограниченная на востоке Великим океаном, а на юге Алтайскими горами, не имела точно определенных границ на западе. Долгое время большая часть европейской России понималась под этим именем так же, как и азиатская Россия; и Скифия начиналась у Дуная так же, как у Яксарта. Нравы скифов, не менявшиеся от Геродота до Аммиана Марцеллина в течение девяти веков, отчасти сохранились еще в нравах татар азиатской России. Их уродство предвещало их свирепость. Их приняли бы, говорит Аммиан Марцеллин, за двуногое животное или за грубо обтесанные колья, образующие парапеты мостов; матери сдавливали им нос при рождении, чтобы шлем лучше ложился на лицо, а они сами иссекали себе щеки ударами сабли, чтобы не росла борода. Все скифские семьи, появлявшиеся в Европе, гунны, авары, венгры, оставляли этим уродством то же впечатление ужаса. Их свирепость поддерживалась воинственными привычками и религией. Самый красивый трофей у скифов – это голова врага, превращенная в чашу, и кожа этой головы, повешенная на уздечку коня победителя; их величайший бог – бог войны: у них не было ни храмов, ни статуй богов, но воткнутый в землю сабли, или на квадратном алтаре из сухого дерева, которому поклонялись как богу окружающей страны и окропляли кровью пленников. Бедность их страны не позволяла заниматься земледелием; их стада были их единственной собственностью и пищей: они перегоняли их с пастбища на пастбище, ища юг зимой и север летом. Вся нация вела такую кочевую жизнь; крытые повозки, запряженные волами, везли женщин и детей; мужчины никогда не сходили с коня, отчего приобрели такую ловкость в верховой езде, что скифский всадник казался одним целым со своей лошадью. Эта бродячая привычка была причиной всех их нашествий, и того, что распространилось на Центральную Азию и до Египта во времена мидийского царя Киаксара, и нашествия Баламира и Аттилы. К татарской или скифской расе относятся гунны или хунну, болгары, авары, венгры, турки, монголы и, возможно, аланы[3].

Германцы гораздо лучше известны. Тацит с удовольствием сделал из описания германских нравов сатиру на нравы Рима и показал в добродетельном народе самых постоянных врагов народа-победителя. Ни самниты, говорил он, ни карфагеняне, ни Испании, ни Галлии, ни парфяне не предостерегали нас чаще; свобода германцев жарче, чем царство Арсака; ибо что может противопоставить нам Восток, как не смерть Красса, и все же мы убили ему Пакора, и Вентидий покорил его. Но германцы обратили в бегство или взяли в плен Карбона и Кассия, Скавра Аврелия и Сервилия Цепиона, и Гн. Манлия: они отняли у римского народа пять консульских армий, у Цезаря – Вара и три легиона. Не безнаказанно поражали их Марий в Италии, божественный Юлий в Галлии, Друз и Германик в их собственных жилищах. Великие угрозы Гая Цезара обратились в насмешку. Если затем они пребывали в покое, наши раздоры и гражданские войны дали им возможность захватить зимние квартиры легионов и заявить права на Галлии; изгнанные оттуда вторично, в последнее время скорее торжествовали над ними, чем победили[4]. Такова в первом веке нашей эры являлась эта нация, которой предстояло победить Рим и основать современные народы, оживив своей энергией под влиянием христианства старые населения империи. Они считали себя автохтонными; во всяком случае, отказываясь от союза с другими народами, они сохранили свою расу и собственный характер в чистоте. Отсюда, несмотря на их многочисленность, сходство всех, их голубые и грозные глаза, рыжие волосы, высокий рост, столь страшный для маленьких людей юга, что даже солдаты Цезаря были им напуганы[5]. Они возводили свое происхождение и имя тевтонов, которое сохраняется еще сегодня в названии Deutsch, к богу Туискону, сыну Земли; имя германцев было менее древним; сначала обозначая первое племя, перешедшее Рейн в ущерб галлам, оно было распространено на всех тевтонов иностранцами, подобно тому как частное имя алеманнов было распространено на всю Германию современниками. Тацит хотел обнаружить в главных германских божествах некоторых римских богов, как Марс, Геркулес, Меркурий, которым в определенные дни приносили человеческие жертвы, и даже египетскую Исиду. Он говорит также о богине Герте, или Матери-Земле, почитаемой несколькими северными племенами. Девственный лес Герты на острове в Океане (остров Рюген?), запретный для всех, кроме ее жреца, содержал ее крытую повозку, куда она иногда сходила, не показываясь, чтобы принести всем мир и радость[6]. Другой бог, которого Тацит не знает, был Воден или Один, сначала почитаемый германцами востока, чей культ, должно быть, распространился последовательно на север Германии и в Скандинавию, где его еще находят в IX веке. Один, гений храбрости и кровопролития, обещал своим почитателям другую жизнь, вальхаллу, где они могли сражаться вволю, и после того, как разрубят друг друга на куски, воскресали, чтобы пить пиво и начинать снова на следующий день. Этот культ войны, без сомнения, родился из воинственного пыла германцев; можно сказать, что они любили войну. Когда племя было в мире, оно все же не хотело оставлять в покое свою молодежь; оно посылало ее вдаль искать сражений; даже их игры были воинственными и полными опасностей: нужно было прыгать меж остриями и лезвиями оружия. Они начинали битвы криками, подобно воинам Гомера, поддерживали их неустрашимой доблестью; величайшим позором был потерянный щит, а трус был преступником, которого душили, скрывая. Но их доблесть не была слепой; уметь отступить, чтобы начать с большим преимуществом, – это была благоразумность, а не боязнь. Они умели также не строить свои ряды как попало, а делиться по семьям и помещать рядом величайшее поощрение доблести – своих жен и детей, чьи крики могли слышать. Кроме того, князья в каждом племени имели своих спутников, своих верных, избранных юношей, заранее предназначенных к этому отличию своим знатным происхождением или заслугами отцов. Было постыдно для князя быть превзденным в храбрости своими спутниками, постыдно для спутников не равняться в храбрости с князем. Защищать князя, оберегать его, относить к его славе подвиги каждого – таков был их величайший обет; князь сражался за победу, спутники – за князя; после успеха спутники требовали у князя либо его боевого коня, либо его окровавленное и победоносное копье; добыча обеспечивала награду для всех. Так сформировалась эта преданность человека человеку; эта верность, которая была первым именем современных дворянств и которая до сих пор отличает немцев среди народов Европы. Эта преданность не была рабством; германец не был, подобно скифу, безвозвратно подчинен сабле одного человека; он был свободен и выносил решение по своим делам. Князья, говорит Тацит, решают мелкие вещи, все совещаются о более важных, однако так, что те, решение которых принадлежит народу, рассматриваются в присутствии князя. Они собираются в определенные дни, когда луна нарождается или в полнолуние… Сидят, полностью вооруженные; молчание повелевается жрецами. Затем царь или князь, в зависимости от возраста каждого, его знатности, воинской славы или красноречия, заставляет слушать себя скорее властью убеждения, чем силой приказа. Если их мнение не нравится, его отвергают ропотом; если же, напротив, нравится, потрясают копьями: самый почетный способ одобрения – похвала оружием. В этих собраниях было также позволено обвинять и возбуждать уголовный процесс. Там же избирали князей, которые должны были вершить правосудие в селениях и деревнях, и к которым присоединяли сотню заседателей из народа, чтобы быть одновременно их советом и властью. Приятно признать в варварском народе это уважение к правосудию и это различение наказаний согласно преступлению. Предателей и перебежчиков вешали на деревьях; но трусов и бесчестных топили под плетенкой в болотной грязи. Видно наказание за преступления, скрыто наказание за мерзости. Так повелевала наивная чистота германских нравов; действительно, ни один народ, кроме иудейской религии до христианства, не приближался так близко к добродетели. Никто не делал порока забавой; развращать или быть развращенным не называлось духом времени. Варвары тут пристыдили цивилизацию язычества. Женщина, рабыня в Азии, наполовину рабыня в самом Риме, оставалась в Германии спутницей человека, и из достойно исполненных ею обязанностей рождалась любовь, которую питали к ней с уважением. Простая и торжественная церемония освящала и обеспечивала супружескую верность. В присутствии родителей и родственников муж предлагал своей жене приданое – запряженных вместе волов, взнузданного коня, щит, копье и меч. Вот самая тесная связь, брачные предзнаменования, которыми жена предупреждалась, что она спутница трудов и опасностей своего мужа; что в мире и на войне она должна сметь и терпеть то, что смел и терпел он: вот что означали эти запряженные волы, этот конь, готовый к бою, это подаренное оружие; так должна она жить, так умереть. Испытание битв всегда показывало, что они понимали свои обязательства; они приносили пищу и увещевания сражающимся; без страха считали, сосали раны своих мужей; иногда своим мужеством восстанавливали счастье. Солдаты Мария не встретили ничего страшнее на равнинах Экса, чем жены тевтонов на своих повозках, отбивавшие топорами победителей и побежденных, или душившие себя, чтобы не быть принужденными к второму браку вдали от Германии. Какова бы ни была, впрочем, удивительная разница, отделяющая германцев от нравов других народов, восхищение не должно идти дальше истины, ни скрывать недостатки, которые одна лишь христианская истина могла исправить в человеке. Удовольствие от питья пива иногда вырождалось в опьянение и кровавые драки; любовь к игре иногда ставила на кон все, чем владел игрок, который, проиграв все, не боялся поставить на кон свою свободу и отдавался в рабство, если проигрывал. Пренебрежение земледелием, возложенным на рабов, и домашними заботами, предоставленными женщинам и детям, порождало у мужчин вместе с досадой от безделья нетерпеливое желание сражаться. Эта любовь к войне делала германцев столь жестокими и грозными для римлян в первые нашествия.