Казимир Гайярден – История Средних веков. Том 1 (страница 13)
Тогда пришло в движение все племя остготов, более многочисленное, чем звезды неба или пески Океана; матери взяли своих малюток на руки; повозки, подвижные дома, несли земледельческие орудия и камни для размола пшеницы, – и все двинулось к Италии[20].
489 год. Гепиды, отказавшие в просимом проходе, были разбиты. После того как перешли Юлийские Альпы, встретились солдаты Одоакра; это была варварская конфедерация. В этой армии было много королей; варвары шли сражаться против человека с Востока. Теодорих победил близ Сонцио, взял Истрию и Венецию и снова победил при Вероне; но Лигурия оказала сопротивление. Тот, кто командовал в Милане за Одоакра, обманул победителя; оставленный во главе своего отряда, он повернул его против Теодориха, изнурял его частичными атаками и заставил уйти на зимовку в Павию. Подкрепление от вестготов поддержало Теодориха; он сразился в третий раз близ Адидже, прекраснейшей из рек, обогатил его волны трупами, и Адидже унес к морю скверну Италии, ничего не потеряв от своей чистоты[21]. Так радовалась Италия этой двойной победе, и она признала Теодориха своим правителем (*Italiæ rector*).
Одоакр был блокирован в Равенне; Теодорих взял Рим, и уже вандал Тразамунд уступал ему Сицилию. Одоакр сдался на обещание разделить власть с победителем и был зарезан на пиру. Раздел не был возможен между вождем варварских конфедератов, убивших империю, и союзником, посланцем Константинополя, который пришел ее возродить.
Теодорих поселился в Равенне, как императоры, объявляя, что Италия соединена с империей и составляет с ней единое тело; что это тело имеет одну мысль и одну волю; что правление Византии – его образец, и образец совершенный, и он испрашивал благоволения императора Анастасия, которое не всем давалось[22].
Италия потеряла часть своих жителей. Бургунды перешли Альпы во время борьбы Теодориха и Одоакра и увели лигурийских земледельцев в Лион. Мать человеческого урожая, Лигурия, овдовевшая и бесплодная, давала лишь сухую траву, и те, кто получал свое древнее имя энотров от своих виноградников, не имели более вина, чтобы увлажнить свои губы. Теодорих послал в Галлию епископа Павии Епифания; епископ смягчил бургунда. Сразу сорок тысяч человек вернулись из Лиона в Италию; восхваления возобновились. Юный герой из Пеллы, которого тщетная лесть называла умиротворителем мира, привлек меньше народов, чем Теодорих возвращал[23].
Теодорих возвращал римлян Италии. Теперь нужно было вновь овладеть римской администрацией и всем этим блеском императорских достоинств, которыми украсился Константин по восточному образцу. Сенат снова стал первым сословием государства, цветом человеческого рода, собранием фасций. Все те, кто служил Риму, те, чьи отцы смотрели в лицо Аттиле и страшным лицам гуннов, стали сенаторами, – и чужеземец, варвар, не заседал рядом с ними. Гений свободы взирал на это собрание благосклонным оком; сенат Рима одобрял то, что Теодорих решил в Равенне[24]. Снова увидели патрициев, *respectabiles*, *clarissimi*, все эти титулы, установленные предками (*majores*); это постоянное слово Теодориха; можно было бы сказать, что он потомок римлян. Были консулы, как при империи, то есть люди, носившие расписную тогу, вооружавшие свою руку благородным жезлом, восседавшие на курульном кресле, столь же высоком, как их достоинство, и обязанные быть щедрыми и давать игры[25]. Был префект претория, префект Рима; был королевский дворец, устроенный как императорский дворец, комит священных щедрот; магистр опочивальни, тот, кто представлял послов, пропускал просителей, «та благотворная заря, которая возвещает всем о лике твоего королевского спокойствия, как заря возвещает о блеске дня». Варвар, ставший римлянином, который всему предписывал, хорошо преуспел в восточной школе Льва I и Зенона.
Администрация была римской, как и имена. Теодорих не издавал законов; остготы позднее хвалились этим Велизарию; римские законы сохранили свою силу. Сами остготы были им подчинены при условии некоторых изменений, которые назвали эдиктом Теодориха. Провинции, имперские диоцезы имели своих наместников, все римляне. Титулом к почестям было хорошо управлять провинцией и взвешивать без алчности общественные и частные интересы. Так поступал Траян; правнук Теодориха, король, как и он, римской Италии, гордился тем, что воспроизводит Траяна после четырех веков[26].
Налоги сохранились. У других варваров, не имевших налогов в своей Германии, фискальная система римлян исчезла вместе с их господством. В Италии, желавшей остаться римской, налоги остались с названием индикта и, несмотря на сказанное, со множеством злоупотреблений. Не раз епископ Епифаний, врач общественных ран, приходил умолять Теодориха за этих лигурийцев, чьи плечи трепетали от усталости под бременем податей. Ни один собственник не был пощажен, не больше, чем при Галерии, который первым подчинил Италию тем же податям, что и другие провинции. Налог устанавливался еще в зависимости от качества владений и людей. Однако кое-что выиграли в порядке; в этих податях не было более произвола, но была регулярная повинность[27].
На этом вполне имперском условии воздвигали памятники; давали римские игры. Теодориха прозвали великим любителем построек и восстановителем городов. Подобало королю украшать свои дворцы зданиями; мог ли он не равняться блеском тех древних, которых он равнял счастьем своего века. Он рекомендует архитекторам читать книги древних, чтобы не уступать тем, кого они заменяют. Бронзовая статуя исчезла из города Комо. Он обещал сто золотых монет тому, кто обнаружит вора; он расширил императорский дворец в Равенне, велел построить дворцы в Вероне и Павии. В Риме он поднял театр Помпея, отремонтировал акведуки и вернул их воды общественным баням.
Римляне еще любили игры. Теодорих хотел, чтобы зрелище удовольствий было радостью народов. Он любил их приветствия, крики, которые они умели издавать в унисон, и он учредил трибуна удовольствий, как Тиберий создал инспектора игр, который, казалось, умерял распущенность. Он не изгнал мимов, которых Антонин также очень любил, но отвел определенные места их искусству. Подобные игры были противны добрым нравам; он предупреждал их излишества по примеру древних.
Однако он не забывал и литературы. Ученый Кассиодор был его другом, его советником. До Теодориха суды пребывали в печальном молчании, и не было более наград для слова. Он оживил красноречие наградами славы. Рим сохранил свои собрания ученых; патриции Фест и Симмах, «матерь, блистательная всеми науками, которая не покидала священного города», первые сенаторы, «один вид которых был поучением», патриций Боэций, который так хорошо умел учить; Фавст и Авиен, «блаженство своего века, реки римского красноречия»; и среди женщин Барбара, «цвет римского гения», и Стефания, «светоч восхитительнейший католической Церкви»[28].
Что же становилось с готами, победителями Одоакра? Они оставались варварами, вне римского общества. Расположенные на землях, которые Одоакр дал своим, они не ходили в публичные школы и не захотели бы ходить. У них не было гражданских должностей; они все были предназначены римлянам[29]. У них были свои графы, варвары, как они, которые отправляли им правосудие. В их тяжбах с римлянами два судьи, один римлянин, другой гот, решали спор[30]. Иногда их заставляли служить для забавы своих подопечных военными упражнениями по-германски, о которых говорит Тацит. Но у них была функция, которую римляне не разделяли; они были солдатами. Теодорих хорошо знал, что оружие стало слишком тяжелым для римской руки и падало не при первой ране, а при первой пыли. Эта постоянная и всегда германская милиция не теряла ничего в своей силе. Теодорих создал себе также флот для защиты берегов, тысячу дромонов; это были маленькие суда, покрытые крышей, чтобы отражать стрелы, летящие с больших кораблей. Венеция, уже торговая, предоставляла иногда свои корабли и ловкость своих гребцов Теодориху.
Таким образом, империя возродилась с ее иерархической администрацией и варварами в качестве солдат. Теодорих играл роль императора на Западе; он подчинил Иллирию, Паннонию, Норик, Рецию. Когда алеманны были разбиты Хлодвигом, они умоляли о защите Теодориха. Король Италии письмом как бы остановил Хлодвига и спас этих усталых остатков. Он послал взамен королю франков музыканта, который должен был услаждать его труды проворством своих пальцев. Теодорих отнял у бургундов провинцию Марсель и Вторую Нарбоннскую. Он хотел быть связанным со всеми народами браками. Он женился на сестре Хлодвига Аудофледе; выдал свою дочь Остроготу за короля Бургундии Сигизмунда; другую, Теодегото, за Алариха II, короля вестготов. Когда Аларих II умер, Теодорих взял под свою опеку его сына Амалариха и управлял вестготами и Италией.
Но в конце своего правления он уже не щадил Восточную империю и казался варваром в Италии. Арианин, как и восточные, он продолжал им быть, когда императоры, его покровители, уже таковыми не были. Он хотел защищать ариан Константинополя и преследовал папу Иоанна I, который не преуспел при императоре (см. *Историю Церкви*). Тогда им владели два остгота, Тригилла и Конигаст. Они удалили от двора римлян Альбина и Павлина; они требовали огромных налогов. Бездонная пропасть поглощала кровь и пот провинций. Они устроили голод, скупая по дешевке хлеб, который перевозили в королевские житницы. Боэций хотел поговорить с Теодорихом на аудиенции от имени провинций. Отвергнутый, он имел мужество сказать ему в полном сенате. «Мы уважаем королевскую власть, – сказал он ему, – предоставляя ей право распределять свои милости, где она хочет, как солнце разливает свои лучи. Но потребуем свободы, драгоценнейшей привилегии этой империи… Ныне никто не может быть богатым безнаказанно; изношенные камни повторяют стенания народа. Ты говорил прежде: "Надо стричь стадо, а не сдирать с него кожу"…» Это было слово Тиберия; Теодорих, усвоивший его, забыл его. Он склонил на свою часть часть сената; мятежный Боэций был приговорен к изгнанию. Вскоре Боэций и его тесть Симмах были заточены в Павии. Тригилла и Конигаст обвиняли их в государственной измене; ничего не было доказано; но Теодорих хотел верить всему. Симмах был обезглавлен; Боэция пытали в крепости, одинаково удаленной от Рима и Павии. С помощью колеса и веревки ему вырвали глаза из орбит; его растянули на балке, где два палача били его палками с головы до подошв ног. Так как он был еще жив, его добили топором.