Кайса Локин – Предвестники конца: Развеивая золу (страница 64)

— Увы, единственное, что у них есть — огромный рост, и всё, — она закинула ещё одну ягоду в рот. — Правда, где-то я видела в библиотеке Ванхейма сказки, где писалось, якобы некоторые великаны могут превращаться в животных, типа волков и медведей, однако насколько это правда — не знаю.

— Ну а дверги? — допытывался я.

Моё любопытство донимало теперь и вана, которая чуть ли не плакалась порой от обилия вопросов, а иногда злилась, однако быстро успокаивалась. Мы никогда не обсуждали тот случай в пещере, но мне казалось, что она искреннее сожалела, что сорвалась на меня и позволила призракам вообще появиться. Спрашивать о них опасался, боясь потерять то хрупкое доверие, что выстраивалось между нами.

— Они не владеют сейдом, как ты или я, но он их слушается. Их магия отчасти мне близка, — призналась Гулльвейг и, заметив мой взгляд, глубоко вздохнула. — Каждый ван связан с природой: мы понимаем её и осязаем сейд, что скрыт в её недрах — это наша истинная магия, что даётся проще всего. В некоторых свитках это ошибочно называют светлым сейдом, якобы ваны создают урожай, покровительствуют теплу и лету, исцеляют и даруют любовь всем на свете — чушь трэллов. На самом деле мы можем создавать и ужасные проклятия, и яды, от которых жертва умрёт на месте. Однако истинная магия призвана раскрывать нашу сущность. Например, твоя — огонь, но тебе удаётся создавать и иллюзии. Однако если попросить тебя сотворить самое лёгкое заклинание, то оно обязательно коснётся пламени.

Отчасти Гулльвейг была права. С детства привык считать, что мой талант — иллюзии, однако теперь, после того приступа лихорадки, которая точно пробудила внутреннюю силу, я всякий раз ощущал огонь. С кончиков пальцев так и норовили сорваться искры или языки пламени, и теперь становилось понятно, почему ван просила тогда сотворить его. Под её надзором я практиковался каждый день и с лёгкостью мог бросать огненные сферы, которые Гулльвейг искусно гасила. Факелы, костры и даже маленькие плавающие в воздухе шарики — всё это давалось проще с каждым днём, и, казалось, совсем не отнимало сил.

— Так и у каждого из нас есть то, что получается быстрее и легче, — продолжила колдунья, чуть поддавшись вперёд. — Фрейр может одним взмахом руки взрастить урожай или навсегда лишить землю плодородия. Фрейя управляет животными, однако способна призвать и землетрясение, что сломает стены Асгарда.

— А твой, конечно же, должен быть поистине устрашающим или выдающимся, — насмешливо бросил я.

— Мне подвластны металлы, — Гулльвейг подошла вплотную, нависая надо мной. — Моё имя в переводе означает золото — яркий и отливающий солнечным светом материал, который никто прежде не видел в Асгарде. Моя кровь и плоть состоят из него, но и отвечают моему зову все металлы. Я могу заколдовывать их, нагревать, остужать, разрушать, создавать и даже убивать.

Она наклонилась и проворно вытащила у меня кинжалом с пояса. Глаза её сливались с полумраком комнаты, а мерцание единственной свечи придавало ей завораживающий вид. Гулльвейг медленно подняла руку, позволяя рукаву полностью оголить её. Кинжал опасно сверкнул во тьме, впиваясь в бледную кожу и оставляя после себя дорожку крови. Багряные капли выступали из пореза и истощали слабое сияние, напоминающее пляску пламени. Гулльвейг аккуратно провела по руке подушечками пальцев и потянулась к моей ладони, выводя колдовской узор. Кровавые руны приятно обжигали кожу, капли стекали из пореза, но ван было всё равно — она отдалась дремлющей в ней тьме. Я осторожно прикоснулся к её скуле, проводя пальцем по губам и оставляя мерцающий след. Ван запрокинула голову, открывая шею. Венка пульсировала, выдавая желание, исцеляющее изнутри. Не выдержав, Гулльвейг впилась губами в мои, сбивая дыхание и погружая в безумие страсти нас обоих.

[ЕК1]Игра слов

Глава 19

— Так ты расскажешь мне откуда узнала про Лаувейю и моё происхождение? — спросил я, откидываясь на спину и подставляя лицо закатным лучам солнца, что скользили по склонам гор, даря прощальные объятия угасающему дню.

— Позже, сейчас не время, — произнесла в очередной раз Гулльвейг, сворачивая свиток о целебных травах и раскрывая новый. Блики солнца перемигивались на её украшениях и путались в волосах, что спадали почти до пола, пока она сидела подле стола.

Три недели минуло незаметно в постоянном обучении сейду и помощи Сиф, которая теперь казалась более спокойной, словно она смирилась и внутренний огонёк чуть угас из-за наложенного бремени. Я пытался уговорить её обсудить предстоящую свадьбу с Одином и постараться отменить торжество, но Лебедь лишь качала головой и грустно улыбалась, а однажды и вовсе сказала: «Если я откажусь, то как Всеотец заберёт себе поля? Меня или придавит камнем, или отравят, или я выйду замуж за Тора, но поля отойдут во владения Одина — другого выбора нет». Её покорность судьбе и решениям одноглазого пугали — нельзя так просто соглашаться с тем, что говорят другие, надо ведь бороться, пытаться отстаивать себя. Вот только Сиф не была борцом. Поэтому я старался помогать ей и поддерживать, вызывая у неё смех своими дурными шутками.

Тор ещё не вернулся, чем раздражал: сколько можно было пропадать в бессмысленных поисках оружия? Впрочем, его присутствие в Трудхейме лишь раздражало бы. Фрейя почти что полностью перебралась в чертог Одина, а её младший брат всё также странствовал с Силачом. Так мы и жили нашим маленьким мирком: бесконечные хлопоты и обучение колдовству.

Гулльвейг ворвалась в мою жизнь как ураган и установила свои правила, а я даже не сопротивлялся, ибо всё устраивало. Она учила меня древнему языку ётунов, показывала древние свитки, которые ей удалось отыскать в библиотеках Трудхейма и Ванхейма. Скрываясь от любопытных глаз, мы уходили или в дальнюю часть сада, или возвращались в пещеру хранителя корня древа, где ван помогала понять сейд и ощутить внутри себя огонь — мою истинную стихию. Пылающие сферы срывались с ладоней, после разгорались костры, норовя добраться до небес — теперь я запросто мог зажечь все факелы и осветить себе дорогу в темноте. А затем создавал иллюзии животных, людей и двойники, которые умели даже говорить, но существовали недолго — мастерства пока что не хватало. Закрывая глаза и выравнивая дыхание, я видел опутывающие мир нити сейда, соприкасался с ними и мог проникать в память природы, что видела так много. Я надеялся узнать, что произошло на самом деле между Одином и Имиром, но те события случились слишком давно, чтобы разобраться и не утонуть во всех воспоминаниях бытья.

Раскрывая истину о ётунах и их погибели, неделю назад Гулльвейг впервые привела меня в Ванхейм. И если в Асгарде ощущалась смена времён года, то здесь царило вечное лето. По легенде, которую мы вычитали в свитке, однажды ётун ударил по скале столь сильно, что та раскололась на две части, а в пропасть между ними упал благодатный край, куда и переселились ваны, построив себе величественный каменный чертог. Вереск и полевые цветы накрыли покрывалом плоскогорья, что разбегались в разные стороны и уводили к ущелью широкой реки. Та каскадами прыгала по горам, оставляя водопады и кристально чистые озёра. На склонах виднелись ели, ясени и дубы, окружённые кустарниками и цветами — вся округа утопала в зелени и садах, за которыми никто не следил, позволяя природе захватывать и украшать землю по собственному желанию. В Ванхейме не осталось никого, кроме животных, которые здесь вольно прогуливались в тени, не боясь руки охотников.

Обитель ванов сложно было назвать привычным чертогом — она была слишком открытой и светлой. Плющ покрывал каменные своды и камни, обвивал арки и лестницы, что то поднимались решительно вверх, то спускались вниз, водя из одной светлой залы в другую. Бесконечные мосты вели через бурные потоки реки и озёра, среди которых и стояла обитель.

Местная библиотека скрывалась за высокими окнами, через которые постоянно врывались бабочки и нахальные птицы. Свитки и рукописи хранились в высоких каменных стеллажах, выстроенных полукругом, а в центре комнаты находились столы, на которых виднелись рунические письмена на языке ётунов. Изначально они должны были помогать увидеть скрытые символы или проклятия, коими могли полниться карты, клинки и прочее, однако для их действия нужно было произносить заклинания, которые были навсегда утрачены.

Дорогу в пещеру хранителя корня я не запомнил, ибо Гулльвейг завязала мне глаза и отвела туда сама, сказав, что не может нарушить данную клятву и сильно рискует, потому и побывал я там всего один раз. Кто из оставшихся ванов был избран оберегать мир, она не сказала, но я был уверен, что это участь не коснулась её самой. Сама пещера почти не отличалась от той, что я видел в Асгарде: те же рукописи, тайники, корень и наскальные рисунки. Разглядывая их и шурша свитками, медленно, но верно рушилась привычная жизнь. Каждое оставленное послание выставляло Одина ужасным и жестоким асом, который погубил всех во имя мести. А истина выходила совсем другой, нежели чем я знал из рассказов Тюра.

Сидя вечерами в библиотеке Ванхейма, я узнал, что изначально существовало двое: великий праотец Имир и его жена Аскефруа. У них родилось девять детей, каждый из которых создал себе мир и нарёк его собственным именем. Существовали они мирно и долго, пока тоска не поселилась в сердцах, и тогда создал Имир каждому из них по жене или мужу. Текли годы, менялись столетия, и решились ётуны на потомство, что заселило девять миров и пользовалось сейдом во благо окружения. В Муспельхейме обитали заклинатели огня, в Ванхейме — почитатели природы, Свартальфхейм принадлежал тем, кто понимали металлы и богатства недр земли, а Нифльхейм заселяли ведущие воды. Ётунхейм был центром жизни: там обитал Имир и его любимый сын. Мидгард — серединная земля — оставалась нейтральной, ибо обитали в ней самые слабые из потомства. Альвхейм и Асгард якобы заняли те, кто сумел подчинить себе светлый сейд, а в противовес им выступал Хельхейм. Последнее никак не сочеталось с тем, что мне твердила Гулльвейг.