Кайса Локин – Предвестники конца: Развеивая золу (страница 36)

Глава 11

Отъезд Дьярви символизировал тишину и благодать, которой дышал каждый уголок Виндерхольма. Никогда ещё солнце не сияло столь ярко, а ветерок ласково не перебирал листья деревьев, щебеча с птицами на тонких ветвях. Даже запах рыбы на Старой пристани раздражал меньше, напоминая, что это часть жизни, от которой никуда не деться, если хочешь есть.

Однако даже чарующая красота весны не могла успокоить круговорот мыслей, с которых начинался и заканчивался день. Выходило, что Дьярви на протяжении нескольких лет занимался «чёрной» торговлей, поставляя дурманящие травы и продавая людей в рабство, наплевав, что они были рождены свободными. Наш богатый дом и роскошные одежды были приобретены на грязные и окровавленные монеты, что отец воровал из запасов конунга. Я кривилась, глядя на расшитые гобелены, платья и украшения, однако Вальгард лишь отмахнулся со словами, что обратно их всё равно не вернёшь, а значит, «пользуйся и не думай много». С одной стороны, совесть изводила и доказывала, что это неправильно, но с другой — даже если отдать половину богатств беднякам, то они, скорее всего, всё тут же спустят на выпивку, а не на нормальную жизнь.

Следовать советам брата вообще выходило отвратительно: из головы всё никак не шло то, что Сигурда могли убить в любой момент по указке Дьярви, который практически вырастил сына конунга, возясь с ним с детства, но даже это не остановило его в плетении интриг. А по ночам мне снилось, как хэрсир поднимал народ на восстание и уничтожал привычный мир, отсекая голову Харальда и зажимая её высоко над собой. Я вскакивала, испуганно озираясь, а сонная Кётр прижималась тёплым бочком, уютно мурлыча и заверяя, что сейчас всё в порядке и незачем тревожиться.

Вальгард решил молчать и ничего не докладывать конунгу до возвращения Рефила, который мог опровергнуть подозрения Ивара и брата или же наоборот их подтвердить. Ледышка полагал, что разбрасываться обвинениями надо лишь тогда, когда были доказательства и свидетели, а в их честности и порядочности стали бы сомневаться, оскорбляя колдуна, которому мало кто поверил бы. Когда вернётся хирдман — никто не знал, и оставалось только ждать.

Пару раз к нам домой неожиданно заваливалась Идэ вместе с дочерями и пыталась раздавать советы, как вести хозяйство, распоряжаться трэллами, и причитала, что здоровье моё слишком хилое и как же детей буду рожать. Вальгард из вежливости разговаривал с ней несколько мгновений, а после выставлял за дверь, не желая слушать навязчивых советов и кудахтанье обо всём и ни о чём.

Иногда заглядывала Лив, зазывая на тренировочную площадку, но натыкаться вновь на потные и недовольные лица, видеть осуждение в чужих глазах — к этому я была ещё не готова. Тем более что после той стычки в темнице, наверняка, на меня ещё злились и считали полоумный. Лив обмолвилась, что Бешеная разболтала всем, будто мы с ней крупно поссорились в подвалах камер заключенных, но, естественно, умолчала, что я застала её врасплох. Поняв, что меня совсем не интересует ни стрельба из лука, ни рукопашный бой или сражения с холодным оружием, Бьёрнсон предложила прогулки с Ауствином по поселению, вещая обо всё без умолку. Отъезд Сигрид наложил на неё своеобразный отпечаток, превращая её из замкнутой и забитой девчушки в более откровенную и сильную личность, способную дать отпор и постоять за себя — птенчик потихоньку начинал выбираться из тени матери. Однажды Лив всё же решила вернуться к теме поездки на Утёс и попросила объяснить, что же тогда произошло на самом деле.

— Рефил так злился, что голова его была готова взорваться, честное слово, — рассказывала она. — Представь, ты без сознания на руках колдуна, за вами несётся Сигурд, в погоню за которым следовали хускарлы, потому что нельзя же отпускать наследника одного. А хирдман остался со мной, пытался разобраться в произошедшем, но ничего не нашёл. Честно, Астрид мы осмотрели всё, что только можно было — пусто. Единственное, что настораживало — порядок в доме колдуна, однако списали всё на его чистоплотность. Ну а сплетники судачили всякое: и околдовал тебя Эймунд травами, и хотел убить, и прочая ересь. У меня уши сохли, но сколько бы не пыталась переубеждать — бессмысленно. Твердили одно и то же, словно заговорённые.

Учитывая, что все жители знали друг друга давно и действовали, будто муравьи, удивляться бессмысленно. Впрочем, я была благодарна Бьёрнсон за то, что она хотя бы пыталась помочь, а не отмахнулась от меня. И даже не оскорбляла Эймунда, а снисходительно отзывалась и всё хитро поглядывала, ожидая реакции, однако я молчала, хоть заботы и мысли о колдуне занимали всё сильнее и сильнее.

Брат запретил снова оставаться в доме его бывшей травницы с ночёвкой, заверяя, что справиться сам и нечего ошиваться в неподобающих местах со взрослыми мужчинами. Так что приходилось брать еду у Этны и после относить её в дом на окраине, забирая тряпки и помогая ухаживать за колдуном, готовя мази и отвары из сушеной ромашки и других трав. Пару раз я пыталась прибегать к сейду, но единственное, что отлично получалось — только злиться. После той вспышки силы в доме у вёльвы и в темницах колдовство будто уснуло, и я даже не знала: радоваться или грустить. Тьодбьёрг избегала встреч, а я их и не искала, разочаровавшись в ней и вообще в людях. Единственное, что она могла знать — место погребения Роты, однако думаю, её тело тогда сожгли с остальными жертвами и развеяли золу над морем.

Эймунд пролежал, не подавая особых признаков жизни ещё несколько дней, прежде чем открыть глаза и очень долго смотреть на меня, будто видел впервые. Вальгард тогда вышел прогуляться, а я осталась делать отвары и заодно помочь с ужином. Лезвие едва ли не прошлось по пальцам, когда почувствовала на себе прожигающий взгляд и, обернувшись, вздрогнула, от неожиданности роняя нож.

— Аккуратнее, порежешься же, — Эймунд встал и поднял клинок, насмешливо поглядывая на меня. — Чего так смотришь, будто сам ас спустился из Асгарда? Это всего лишь я.

Наверное, в тот момент я походила на рыбу с выпученными глазами, но не могла поверить происходящему. Ещё вчера Эймунд лежал, будто мертвец, на кровати, сияя белизной кожи и пугая ранами, которые постоянно обрабатывали, а теперь резво расхаживал по дому и заглядывал в котелки, принюхиваясь.

— На ужин баранина с сушеными травами? Неплохо-неплохо, — одобрил он с видом знатока. — А вот в отваре ты ошибку совершила: слишком мало ромашки и много полыни — горечь будет невыносимая. Можно добавить мёд, конечно, но делу…

— Ты не хочешь ничего объяснить?! — не выдержала и вспылила я. — То разговариваешь через сейд, заставляя меня сомневаться в собственной адекватности, то теперь расхаживаешь, будто выздоровел и не лежал как мертвец семь дней. А потом что? Взмахнёшь рукой и скажешь, что всё это иллюзии, происки Локи?!

Эймунд прищурился, усаживаясь на скамью и закидывая ногу на другую. Тёмные его глаза сверкали манящей и пугающей бездной, в которую я попадала словно в ловушку и летела всё глубже и глубже.

— Я уже говорил, что восстанавливаюсь при помощи сейда, — скучающе протянул он. — Так легче было переносить пытки и сдерживать боль. Если бы не сейд, то я бы орал и кряхтел от агонии как старая умирающая скотина, а так тихо лежал и никому не мешал. Поверь, нет ничего ужаснее видеть мучения других и понимать собственную ничтожность, потому что не можешь помочь.

Горечь, пронизывающая каждое его слово, заставила меня умолкнуть. Эймунд выглядел так, словно ему пришлось пройти через невыносимые мучения, о которых можно было только догадываться. Желая сменить тему, произнесла, скрещивая руки на груди и недоверчиво посматривая:

— Хочешь сказать, что при желании сейд исцелит раны и заберёт боль? Тогда наша с Вальгардом помощь такому великому и ужасному колдуну, как ты, была не нужна?

Эймунд покачал пальцем:

— Этого я не говорил, недоведущая. Увы, я не всемогущ, как и все в девяти мирах. Сейд помогал сдерживаться и очень медленно исцелял, однако если бы не твои неумелые отвары, мази и молитвы, то, возможно, я бы давно сдох в темнице на радость Дьярви.

Я отвернулась, не желая размышлять о наихудших узлах нитей Норн. Всё же обошлось, по крайней мере на какое-то время. Нож вновь застучал по столу, пока я, следуя совету, измельчала сушеную ромашку. Глупая улыбка блуждала по лицу от мысли, что Эймунд жив и здоров. Больше ничто не угрожало его состоянию, и можно было вздохнуть с облегчением. Рука по дурной привычке сомкнулась на цепочке, и я принялась накручивать амулет с Иггдрасилем, не замечая, как из глаз текут слёзы, которые не думали заканчиваться. Мокрые пятна пропитали рукав красного хангерока, выдавая тревоги, заботы и чувства, осознание которых пугало. В памяти тут же всплыли разговоры Уллы о красивом рыбаке и её тайные прогулки с ним: она не стеснялась описывать поцелуи и объятия. Щёки запылали, выдавая мысли, и я тут же прикусила язык, зажмуриваясь и прогоняя ненужное из головы. Не нужно думать о подобном в присутствии Эймунда, не нужно. Слёзы стекали по щекам: только что представляла, как он мог погибнуть, а теперь тешила себя бурной фантазией. Глупая. Захотелось ударить себя по щекам, лишь не думать, не думать… Боль пронзила палец, и я вскрикнула, глядя, как выступали капельки крови.