Кай Вэрди – Любава (страница 28)

Анна тряхнула головой и вытерла непрошенные слезы. Она уже знала, что сделает. И плевать, сколько это будет стоить. Ивантеевка будет жить.

Встретив Анну у развилки, Илия вместе с ней отправился к прорабу. Подойдя к полянке, на которой расположились рабочие, он застал картину неизвестного художника «Не ждали». Между сараюшками-времянками, прямо на весенней травке, по классике жанра подстелив газетку, расположились обе бригады строителей. На газетках был живописно разложен не менее классический натюрморт — бутылки с водкой (хотя вряд ли там была водка — Степановна гонит отличнейший самогон, для личных, так сказать, нужд, при случае обменивая его в Бережках в автолавке на продукты) и пластиковые стаканчики занимали почетное центральное место, там же наличествовала нарезанная крупными кусками колбаса, соседствовавшая с не менее крупными ломтями черного хлеба и сала, лежавшего розоватыми горками на подвядших уже лопухах, картошкой в мундире и яйцами. Завершающим штрихом натюрморта являлись разноцветные конфеты, небрежно раскинутые щедрой рукой по всему пространству импровизированных столов. Кое-кто из работяг, в том числе и «совсем непьющий» Сашок, уже сладко похрапывали в сторонке.

Обозрев представший перед ним пир, Илия, строго взглянув на добродушно улыбавшуюся Анну, отыскал взглядом разливавшего самогон прораба и направился к нему. Понаблюдав пару минут, как работяги, наконец сообразив, кто стоит за спиной у прораба, замолкая, начинают смущенно прятать бутылки за спину, священник вежливо поздоровался.

Прораб, явно не ожидавший такого кордебалета, выронив из рук несомый ко рту стаканчик, попытался, задрав голову, взглянуть на священника, но, не учтя, что вестибулярный аппарат покинул его бренное тело как минимум до завтрашнего утра, завалился прямо под ноги стоявшего над ним Илии.

— По какому поводу праздник? — поинтересовался Илия, глядя себе под ноги на опрокинувшегося прораба.

Сообразив, что разговаривать из положения лежа кверху пузом совсем неудобно, прораб попытался перевернуться. Встать на четвереньки ему удалось, а вот с вертикальным положением возникли проблемы. Решив, что сидя вести беседу всё же лучше, чем лежа, он приземлил свою пятую точку на собственные пятки и, покачиваясь, сфокусировал взгляд на Илии.

— Дак это… батюшка!.. Дак поминки же… Помянуть Любавушку же надо. А то бродит она, ик… бедненькая, народ пужает, а помянуть ее и некому… — прораб, покачиваясь, развел руками. — Ты вон отпел ее утром-то… А мы вот… ик… гляди… и конфеточек ей приготовили… И тама ей тож положили. Пускай Любавушка конфетки кушает, тогда и нас не тронет. Во! Гляди… — пошарив у себя за спиной по газетке и схватив вложенную ему в руку одним из рабочих конфету, прораб продемонстрировал ее священнику. — Пускай девонька конфетки вместо нас кушает… Ребятёнки-то, они… ик… знашь, конфетки любят… — столь зажигательная и длительная речь стала лебединой песней для Александра Николаевича — качнувшись особенно сильно, он не удержал равновесия и ткнулся носом в траву прямо возле ног Илии, буквально через минуту захрапев.

— Поминать усопших молитвой следует, а не вином пьяным! — строго произнес священник. — Есть еще те, кто на своих ногах стоять способен? — вздохнув, мрачно поинтересовался он.

— О чем говорил этот человек? — спросила неслышно подошедшая к нему Анна. — Почему кто-то умерший должен их тронуть?

— Потом, — отмахнулся от нее Илия. — Ну что, все в состоянии нестояния? — снова поинтересовался он у рабочих.

— Чего сразу все-то? — пробурчал один из них, поднимаясь на ноги. — Батюшка, ну ты чего? Мы ж меру знаем…

— Я вижу. Вот этих архаровцев надо чем-нибудь прикрыть, пока не обгорели на солнце, а поляну убрать. Не хорошо, не красиво… Понял ли? — священник воззрился на мужика. Тот кивнул. — Ну и отлично. Самогон у Степановны брали?

Рабочий снова кивнул, смущенно опустив голову.

— Хорошо. Значит, не потравитесь, — облегченно кивнул Илия и, увидев на лице рабочего крайнее изумление, раздраженно выдохнул: — Что? Мне ваши трупы здесь без надобности. Больница далеко, все в машину не влезут, скорую не вызвать. Слава Богу, хватило ума у Степановны горячительное взять. Хоть живы останетесь!

— Батюшка… Отец Илия… — рабочий бухнул себя кулаком по груди, виновато покачав головой. — Ты это… не серчай, а? Любавушку бы упокоить, а?

— Товарищами своими займись! Завтра поговорим, — уже едва сдерживаясь, Илия, взглянув на рабочего, развернулся и пошагал к часовне, что-то раздраженно бормоча себе под нос. Анна, идущая рядом, прислушалась.

— Нет, ну вот что за люди? Насмотрятся ерунды всякой… И вот как из них эту дурь выбить? Девочку отпели, тело забрали, старики — и те уже притихли, хоть о Любаве молчат, а эти… Мужики, тоже мне… Призрака они увидели! Да если бы хоть увидели! Одному почудилось, и все, тут уже зомби стадами гуляют! Ну как же так можно! — и заметив, что Анна внимательно прислушивается к его бормотанию, тряхнул головой и замолчал.

Проходя мимо часовни, Илия заметил, что дверь чуть приоткрыта. Вздохнув и покачав головой, он прикрыл дверь поплотнее и направился дальше, в сторону деревни.

— А про какую Любавушку они все твердят? — едва поспевая за широкими шагами священника, спросила Анна, и, почувствовав, что начинает задыхаться, дернула его за руку, притормаживая: — Да идите вы помедленней! Я не могу так быстро бегать!

Устыдившись, Илия извинился и остановился. Глядя, как Анна хватает воздух, он нахмурился и с тревогой вернулся к ней.

— Астма? Ингалятор есть?

— Есть, — расстегнув сумочку, Анна достала ингалятор и сделала вдох. — Еще не астма, но приступы бывают.

Подождав, пока женщина начнет дышать нормально, Илия направился дальше, придерживая ее под руку.

Дойдя до дома Степановны, он постучал в окошко. Почти сразу из глубины дома донеслось:

— Иду, ребятушки, иду! Сейчас, милые! — послышались торопливые шаги, и на пороге появилась запыхавшаяся Степановна с бутылями самогона в руках. — Иду, мои хорошие… Ой…

Узрев нахмурившегося Илию, бабулька, охнув, шустро спрятала бутылки за спину.

— Батюшка… — растерянно пробормотала она и, тут же сориентировавшись, зачастила: — Да что же вы на пороге-то стоите? Господи… Проходите в дом, проходите! — и предприняла тактическое отступление спиной вперед, едва не споткнувшись о порог.

— Аккуратнее! — Илия рванулся вперед, успев придержать старушку, чтобы не упала. Отпустив ее, он покачал головой: — Анна Степановна! Ну разве так можно? Да поставьте вы уже эти бутылки! Еще упадете, не ровен час, что я с вами делать стану?

Степановна, опустив голову, поставила бутылки на пол возле порога и выпрямилась.

— А ты чего пришел-то? Аль случилось чего? — виновато глядя на священника и поправляя платок, спросила она, косясь на стоявшую чуть за Илией Анну.

— Анна Степановна, а вы зачем же строителям самогон дали, а? Вот не стыдно вам? — сведя брови к переносице, Илия строго смотрел на Степановну.

— Да разве ж я много дала? Чуть совсем… — вздохнув и утерев кончиком платка сухие глаза, понурившаяся старушка искоса следила за реакцией священника, и, поняв, что уловка не сработала, развела руками. — Да я ж и дала-то немного… Батюшка… Тока нервы полечить маленько и дала… А много-то у меня и нету… Откудова много-то?

— А с чего это они нервы-то лечить задумали? Что с нервами их случилось вдруг, что они там все бревнышками лежат? — насмешливо поинтересовался у нее Илия.

— Как бревнышками? — испугалась старушка. — Живые хоть? Али Любава их того? — побелевшими губами прошептала она, прикрыв ладонью чуть приоткрывшийся рот, а другой принялась быстро-быстро осенять себя крестным знамением..

— Да причем тут Любава-то? — рассердился Илия. — Три дня назад у вас Настасья с языка не сходила, теперь Любава везде мерещится? Да что ж такое-то! — всплеснул он руками.

— Да я и не знаю… — испуганно проговорила Степановна, пятясь от Илии и хватаясь за сердце. — Ребятки прибежали, испуганные, руки трясутся, сами трясутся… Любаву, говорят, видели, как она из могилы-то вылезла. Ну, они закричали, да кто-то перекрестить ее догадался, дак она обратно в могилу свою и нырнула. Прибегли, трясутся все, белые, что та известка… Дай, говорят, Степановна, выпить, все поджилки дрожат. Придушит, говорят, она нас, не иначе… Дай хоть помянем, мож, угомонится? — глядя снизу вверх на священника, рассказывала старушка. — Ну а опосля по всем дворам пробежались, всё конфеты да пироги для Любавушки просили, чтоб, значит, задобрить ее. Мы ей, говорят, в могилку-то ее покидаем, да скажем, чтоб нас не трогала… — Степановна как-то настороженно оглянулась и, заговорщицки потянувшись к уху священника, прошептала: — А у Нюрки-то они куклу старую, что на серванте у ней годов тридцать сидела, аж на часы сменяли, во! Представляешь? Хорошие часы, большие, и цифры на них в темноте светятся… Уж так просили оне у ней куколку-то… Так выпрашивали слезно… — Степановна прижала руку к щеке и покачала головой. Пожевав губами, вновь потянулась к уху Илии. — А куколка-то та — тож память ейная, она ей от сестры покойной-то осталася, как та померла-то… Ну да то давно было. Ну и вот… Брегадер энтот аж на колени пред Нюркой-то бухнулся: "Бери, — грит, — чё хошь, а куклу дай!", да часы-то свои снял, и в руки ей айда пихать. Ну, Нюрка над ним и сжалилася, да куколку-то и отдала, — Степановна перевела дыхание, облизнув сухие губы и, бросив быстрый взгляд на незнакомку, что стояла во дворе, за спиной Илии, со страхом спросила: