Кай Вэрди – Любава (страница 27)

Хотя на заводах и фабриках Протасовых рабочие не сильно бузили — были, конечно, и там восстания, но чего восстали, рабочие и сами толком объяснить не могли. Вставали по принципу «все пошли, и я пошел». Поэтому и расходились довольно быстро после выхода к ним хозяина, переводившего разговор в конструктивное рабочее русло. Поговорили, покричали, дополнительный фронт работ (а следовательно, и дополнительную заработную плату) обсудили, ответственных назначили и разошлись.

Но с каждым годом становилось все сложнее удерживать в руках производства, и кое-какие из них начали закрываться, кое-что продавалось, на другие места ставились управляющие. А сами Протасовы все больше и больше разворачивались за границей. Открывались заводы и фабрики в Америке, в Германии, во Франции и даже в Испании. Но жить они предпочитали в Швейцарии, на местах производствами руководили доверенные люди. В 1916 году Протасовы, почуяв, что в России сильно запахло жареным, поставили на все места управляющих, а сами с женами и детьми полностью перебрались в Швейцарию.

А уже в семнадцатом году, после революции, Протасовы ощутили резкий отток средств из России, а примерно с двадцатого года средства оттуда вообще прекратили поступать. На семейном совете было решено, что один из Протасовых отправится на родину, дабы своими глазами увидеть, что там происходит — слухи доходили жуткие, во всех газетах трубили про власть каких-то советов, про пролетариат, марксизм и некоего Ленина, ставшего вождем мирового пролетариата. Слухи были противоречивы, доверенные люди, возвращавшиеся из России, рассказывали про творившиеся в стране ужасы, про голод, восстания, лагеря и безжалостные расстрелы. Одно то, что царя расстреляли вместе с детьми и приближенными слугами, вызвало огромный резонанс по всему миру.

Один из Протасовых уехал в Россию и… пропал. Исчез. И только спустя годы удалось узнать, что он был арестован, сослан на Соловки, в СЛОН, и там расстрелян спустя несколько лет. Второй раз Протасовы, уже не единожды вспоминая наказ предков, попытались добраться до своей усадьбы возле Ивантеевки уже в 1937 году. Уехавшие два брата в Швейцарию не вернулись — были арестованы и оба отправлены в ГУЛАГ. Что с ними произошло далее, не известно. Более попыток возвращения на родину Протасовы не делали многие годы.

Но примерно годов с тридцатых весь род Протасовых словно начал преследовать злой рок. Рождались в роду в основном девочки, рождение мальчиков теперь воспринималось как чудо. Мало кто из Протасовых умер в своей постели от старости. Были и покушения, и автомобильные аварии, и авиакатастрофы, и неизлечимые болезни… В итоге к середине девяностых остался лишь один Протасов, который, собственно, и начал активно наводить справки о происходящем в России, и, памятуя о клятве, когда-то данной предком, впервые задумался — а цел ли тот храм, и что вообще случилось с некогда Протасовскими владениями.

Наведя справки, он узнал о судьбе храма, своих имений и вообще состояние бывших владений. Поразмыслив и тщательно вспомнив то, что ему втолковывали в свое время отец и дед, он утвердился во мнении, что жизнь рода действительно тесно связана с жизнью храма.

Поделившись умозаключениями с сестрой, с которой пришлось не единожды поспорить на эту тему, и лишь подняв записи и завещания, а также и наставления старших Протасовых, он решил, что нужно действовать. А именно, кому-то из них ехать в Россию и вплотную заниматься вопросом восстановления храма и всех владений.

Но в первом десятилетии двухтысячных Анна была слишком молода и совершенно неопытна, почти ребенок, потому ее брат, Борис, отправился сюда сам. Ему удалось сделать довольно многое: он сумел выкупить имения Протасовых в городе и найти место, где находилась основная их усадьба неподалеку от Ивантеевки. В Алуханске здание было боле-менее в сохранности, хотя и в ужасном состоянии. А вот усадьба за Ивантеевкой была полностью разрушена, от неё даже следа не осталось, равно как и от лесопилок и кирпичного заводика.

Попытавшись поднять вопрос о восстановлении храма в Ивантеевке, Борис наткнулся на жесткое противодействие как со стороны епархии, так и со стороны городской управы. И он решил начать с малого — с восстановления городского дома Протасовых. Реставрировать его смысла не имело — многочисленные организации, побывавшие в нем, довели его до жутчайшего состояния настолько, что построить новое здание выходило в десятки раз дешевле, чем пытаться восстановить старое.

Но и тут Борис неожиданно наткнулся на сопротивление властей — памятник культуры, старинное здание — давать разрешение на его снос ему никто не собирался. Тогда он пошел на хитрость — разбирая здание по частям, он постепенно заменял их на новые. Таким образом, на старом фундаменте, к счастью, построенном на совесть и до сих пор необычайно крепком, выросло новое здание, практически полностью копировавшее старое. На это ушел не один год. Борис разрывался между Россией и Швейцарией, постепенно все больше дел перекладывая на плечи сестры и управляющих.

А потом у Бориса диагностировали рак крови. Сгорел он буквально за три месяца, оставив на попечение сестры своего сына — с женой Борис развелся, когда мальчику было четыре года, и занимался его воспитанием сам с помощью Анны. Умирая, Борис неустанно твердил о необходимости восстановить храм в Ивантеевке. Он буквально стал одержим этим храмом, и за несколько дней до смерти взял с сестры клятву, что она сделает все возможное и невозможное для того, чтобы храм воссиял на прежнем месте.

Похоронив Бориса, Анна отправилась в Алуханск. К тому времени работы по глобальной «реставрации» их имения остановились, и лишь с приездом Анны были вновь возобновлены. И при разборе одной из стен дома был обнаружен тайник, в котором хранились некие документы. Не разбираясь с тем, что за бумаги были найдены, и получив очередной отказ в восстановлении храма в Ивантеевке, Анна, оставив управляющего надзирать за работами в имении, вернулась в Швейцарию. Там ее ожидали не лучшие новости — Дима плохо себя чувствовал, заболел и никак не мог поправиться. Пока Анна была в России, ей о болезни племянника не сообщали — не хотели тревожить.

Понаблюдав за Дмитрием, Анна потребовала его всестороннего обследования, по результатам которого молодому человеку была диагностирована лейкемия. В борьбе за жизнь племянника женщина совершенно забыла о найденных бумагах. И лишь после очередной операции по пересадке костного мозга, находясь в полном отчаянии в ожидании результатов, бесцельно перекладывая документы в кабинете своего отца, она неожиданно вспомнила о рукописях, обнаруженных в тайнике.

Начав рассматривать их и пытаться вникнуть в их содержание, медленно, очень медленно она начинала понимать, что именно оказалось в ее руках.

Утром она летела в Россию.

Год борьбы с церковными и мирскими властями, неприкрытый шантаж и обещания развития этого Богом забытого уголка мира в конце концов возымели свое действие, и движение постепенно началось. Изначально удалось заинтересовать епархию, затем сдвинуть с места митрополию, подключить так удачно сменившегося в Алуханске мэра, наобещав ему заоблачное процветание и красочные перспективы, и, наконец, получить разрешение и благословение на восстановление храма в Ивантеевке.

Все это время, почти два года, болезнь Димы словно замерла: она не исчезла, выздоровление не наступало, никаких подвижек в лучшую сторону не было. Но и ухудшения состояния также не наступало. Но когда Анна вернулась в Швейцарию с радостным известием, что храм начнут восстанавливать, в состоянии Димы также наметился некоторый прогресс.

И Анна, зная уже не понаслышке, как могут затягивать строительство в России, вернулась в Алуханск с твердым пониманием: она сделает все возможное и невозможное, но храм в Ивантеевке вновь воссияет, и вновь над тайгой польется перезвон колоколов, созывающих людей на молитву.

Глава 12

На въезде в деревню Анна замолкла и не отрываясь смотрела на разваливающиеся дома и вездесущие заросли.

— Печальное зрелище… — грустно произнесла она через пару минут. — Можно, я пройдусь пешком? Одна. Вы только скажите, куда мне надо идти, и я сама приду.

— Прямо по дороге. Там дальше, за поворотом, метров через шестьсот будет развилка — левее дорога ведет к храму и часовне, правее — к моему дому. Я подожду вас там. Машину поставлю и подойду, — кивнул Илия, останавливаясь.

Не дожидаясь, пока священник выйдет из машины, Анна открыла дверцу и выбралась наружу. Дождавшись, когда Нива скроется из виду, она медленно пошла по наезженной уже дороге, с какой-то тоской вглядываясь в дома разной степени разрушения, порой заходя во дворы. В ее глазах блестели слезы — до сегодняшнего дня она думала, что Ивантеевка для нее просто название населенного пункта, но сейчас вдруг поняла, что ей физически больно видеть вот такой любимую деревню всех поколений Протасовых.

Как ни странно, но все Протасовы любили Ивантеевку, и сейчас она пыталась понять — почему именно разруха здесь так задела ее? Ни разграбленный, и, по сути, уничтоженный дом в Алуханске, ни сам Алуханск, ни Бережки, которые они проезжали, не вызывали в ее душе такого отклика. Потому ли, что Ивантеевка чаще всего звучала в рассказах отца и деда, или потому, что голос деда срывался и чуть дрожал, когда он произносил это название, или потому, что здесь стоял тот храм, или это был голос крови — она не знала. Она всего лишь понимала, что вот так — быть не должно, видеть ту самую Ивантеевку вот такой — это слишком больно. И Дима ТАКОЙ ее не увидит.